Наша четвертая ночь на острове прошла спокойно; впервые никто не потревожил наш покой. На корабле, завязшем в водорослях, снова зажигали свет – но теперь, когда мы хоть немного познакомились с его обитателями, это было уже не столько поводом для волнения, сколько для созерцания. Что касается долины, где мерзкие твари положили конец Иову, то она была очень тихой и пустынной при лунном свете, и ни одна тень не шевельнулась там. В этом я имел возможность убедиться своими глазами, ибо еще с вечера решил в свою вахту чаще поглядывать в ту сторону. Выжженная твердь не только приобрела вид необитаемой, но еще и несоразмерно унылой, гнетущей; ее длительное созерцание сулило боль глазам, а долгие думы о ней умертвляли разум, так что я старался почаще отвлекаться и подолгу не думать о ней. В конце концов, здесь, на вершине утеса, мы могли не опасаться вероломной атаки морских тварей – пожар в грибном лесу сильно испугал их и заставил держаться от нас подальше. Правда, насколько на самом деле ошибочной была эта мысль, я узнал позже.

Должен признаться, что, пока я стоял на вахте, мысли мои были заняты не столько долиной или продолжавшим мерцать на судне, за завесами водорослей, огнем, сколько моим планом постройки гигантского арбалета; всевозможным его деталям я уделил столько внимания, что к моменту, когда меня пришли сменять, уже твердо знал, как действовать и с чего начать завтрашним утром.

Назавтра, сразу же после завтрака, мы приступили к работе над метательной машиной. Я излагал последовательность действий, а боцман командовал матросами. Согласно моему плану, в первую очередь следовало поднять на утес пятнадцатифутовую половинку стеньги – другая половина, как я уже рассказывал, пошла на батенс для ремонта шлюпки.

Для этого мы все спустились на пляж, где лежали обломки мачты, и, взяв нужный нам кусок, сволокли к подножию утеса. Затем послали наверх одного из матросов, и он спустил канат, с чьей помощью во время шторма мы крепили плавучий якорь[47]; крепко связав конец каната и стеньгу, мы снова поднялись в лагерь и ценой многих усилий втащили груз наверх.

Прежде чем я мог действовать дальше, плоскую часть полукруглой заготовки нужно сделать прямой и ровной; за эту работу взялся боцман, уже поднаторевший в обработке древесины, а сам я с несколькими матросами спустился к тростниковой роще, где с великим тщанием выбрал самые прочные стволы для плеч гигантского лука; затем отыскал несколько прямых и тонких тростин под изготовление стрел. Срубленные стволы мы отнесли в лагерь, где я очистил их от листьев, отложив последние в сторону, ибо и на них у меня имелись виды. С дюжину тростин я опилил до двадцатипятифутовой длины, выстругав на концах лунку под тетиву. Двух человек я еще раньше послал на пляж, чтобы они срезали с мачты пеньковые ванты[48]. После того как они вернулись на наш бивак, я дал им другое задание – распустить ванты на пряди, чтобы выделить тонкие белые нити, которые были хорошо протированы[49] и скрывались под слоем смолы и дегтя. Когда они до них добрались, оказалось, что эти нити хорошо сохранились и были очень прочными – а это нам и требовалось. Затем я велел ребятам сплести жгуты по три нити в каждом, собираясь сделать из них тетиву для луков.

Я сказал «луков», во множественном числе; думаю, мне следует здесь объясниться? Поначалу я хотел сделать один большой лук, чьи плечи состояли бы из связанных воедино нескольких стволов, но, поразмыслив, счел такую конструкцию не особо-то и удачной, ибо при выстреле значительная часть мощности лука расходовалась бы на взаимное смещение этих самых стволов. Чтобы избежать этого и заодно облегчить натягивание, я в конце концов решил сделать двенадцать отдельных луков. Их все я собирался прикрепить к концу ложи – один над другим, – так, чтобы все пребывали в одной плоскости. Такое расположение мне позволяло натягивать луки по очереди, зацепляя все их тетивы за стопорный крюк; а чтобы все двенадцать сработали как один, я придумал связать их в том месте, куда приходится черенок стрелы. Задумку я объяснил боцману – он, как оказалось, тоже ломал голову над проблемой натяжки столь мощного лука перед выстрелом и комплектования всей крупной конструкции одной тетивой. Я разрешил обе проблемы разом – будто свалил двух зайцев за один ружейный выстрел.

Вскоре боцман подозвал меня – к тому времени он уже зачистил поверхность бревна и сделал ее в достаточной степени гладкой и ровной, то есть у него получилось настоящее ложе для стрелы. Мне было нужно, чтобы он вдобавок прожег на верхней поверхности ложа направляющий паз, проходящий от одного конца бревна до другого, прямо по центру. Я хотел, чтобы это было сделано с наибольшей точностью, поскольку главным образом от этого зависел верный полет стрелы. Затем я вернулся к своим делам – я пока еще не закончил делать зарубки для закрепления тетивы на луках. После того как я это сделал, я спросил у ребят про ванты. К тому времени они уже успели их расплести, а потом, с помощью одного из них, мне удалось поставить тетиву на один из луков. Проверили натяжение; тетива вышла очень упругая, из-за чего мне потребовалось приложить все свои силы для того, чтобы ее натянуть. Работу мы сделали на совесть!

Теперь настало время поручить ребятам заняться веревкой, которую мы собирались привязать к стреле. Я решил сделать ее также из белой пеньковой пряжи. С учетом ее легковесности достаточно было взять всего одну прядь из плетеного жгута – даже так она отличалась завидной прочностью и выдерживала сильное натяжение. Я велел напарникам по работе распутать плетеный жгут и связывать нити вместе за концы так, чтобы получить легкую и прочную веревку. Задачка не из тех, что запросто можно выполнить за считаные минуты – мне нужна была веревка длиной не менее полумили! В результате пришлось нам возиться с этим даже после того, как непосредственно арбалет был завершен.

Когда работа вовсю уже кипела, я занялся одной из стрел. Сейчас меня беспокоило одно: как сделать так, чтобы стрела обладала наибольшей ударной силой? Многое зависело от сбалансированности летящего снаряда. Вскоре мне удалось изготовить очень неплохую на вид стрелу. Выстругав ее ножом и оперив листьями, я вставил в ее пустотелый передний конец небольшой болт из запасов боцмана; по моим представлениям, это стабилизировало бы стрелу в полете, однако проверить правильность выбора могла лишь практика. Я еще не успел закончить со стрелой, а боцман уже прожег паз и позвал меня, чтобы я полюбовался его работой. Я подошел к нему и убедился: сделано с поражающей точностью.

Я так подробно описывал, как мы строил наш гигантский арбалет, что забыл упомянуть о временных рамках – и о том, как люди с корабля снова махали нам руками, а мы отвечали на их сигналы и написали углем на парусине: «ЖДИТЕ!»; кроме того, несколько человек готовились к предстоящей ночи, собирая топливо для нашего костра.

Наступил вечер, но мы не прекращали работу; боцман велел разжечь второй костер рядом с первым, и при его ярком свете мы трудились еще довольно долго, не замечая бега времени, ибо занятие захватило нас с головой. Наконец боцман приказал нам заканчивать и садиться ужинать; после еды мы больше не работали, а отправились спать, так как все очень устали. У костра остались только назначенные после трапезы вахтенные.

Когда настал мой черед охранять лагерь, я успел проспать несколько часов и, несмотря на утомление прошедшего дня, чувствовал себя превосходно. Как и в предыдущую ночь, я заполнял свое дежурство мыслями инженерного характера – и в итоге измыслил наилучший способ закрепить луки на ложе. Прежде я сомневался, не зная, какой вариант предпочесть; но если вырезать в торце ложи двенадцать горизонтальных борозд, уложить в них средние части луков (одну над другой), а потом привязать их к болтам или гвоздям, забитым с обеих сторон в боковые поверхности колоды – это ли не оптимальное решение? Надежно, не особо трудоемко – то есть в нынешних обстоятельствах то, что доктор прописал!

Хоть я и подолгу раздумывал над устройством моего чудо-оружия, не стоит из-за этого подозревать во мне недобросовестного часового. Напротив, я обходил место, где стоял наш бивак, дотошно – на случай непредвиденных обстоятельств держа наготове тесак. Но мое дежурство прошло в целом спокойно, если не считать одной странности, немножко встревожившей меня. Дело было так: когда я приблизился к нависавшему над долиной краю утеса, мне вдруг пришло в голову посмотреть вниз. Луна по-прежнему светила очень ярко, и в ее холодных лучах долина меж скал выглядела совершенно безжизненной; но в какой-то момент мне показалось, что среди сморщенных, почерневших, но не сгоревших до конца грибов, одиноко торчавших у провала почти в самом ее центре, я различаю какое-то тайное движение. Причем я ни в коей мере не мог быть уверен в том, что увиденное мною не игра воображения, распалившегося при виде долины, исподволь вызывающей суеверный страх; более того, меня скорее всего вводила в заблуждение та иллюзорность, каковую придавал таинственному пейзажу лунный свет. Все же мне хотелось быть уверенным до конца, что с той стороны нам не грозит никакая опасность; поэтому я отступил на несколько шагов и, отыскав на земле подходящего размера камень, с разбега метнул его в долину – примерно в то место, где, как мне почудилось, что-то промелькнуло пару секунд назад. Почти тотчас некая тварь юркнула в густую тень под грибами; еще мгновение спустя что-то шевельнулось чуть правее, но, уставившись в ту сторону, я ничего не различил. Снова обратив взгляд на то место, куда угодил мой снаряд, я заметил, что вода в лежащем поблизости центральном пруду рябит и волнуется. И снова я колебался, не зная, как поступить, ибо, пока я, напрягая зрение, следил за озером, вода в нем совершенно успокоилась, и только покрывавшая берега слизь тускло поблескивала. После этого я довольно долгое время следил за долиной весьма пристально, но так и не увидел ничего, что могло бы возбудить во мне новые подозрения. Наконец я прекратил слежку, опасаясь, что расходившаяся фантазия может сыграть со мной дурную шутку, и отошел к краю утеса, обращенному к просторам плавучего континента.

Сразу же после того, как меня сменили, я пошел спать – и продрых до самого утра. Ни свет ни заря мы постарались как можно быстрее справиться со своим завтраком, потому что все сгорали от нетерпения увидеть готовый арбалет, и принялись за работу; при этом каждый выполнял то, что ему было поручено. Мы с боцманом занялись прожиганием пазов для размещения луков на торце здоровенного бревна. Эту работу мы выполняли с помощью железного вант-путенса: сначала мы его раскалили по центру, а затем каждый взял его со своего конца, обернув парусом, чтобы не обжечься, и приложил его нужное количество раз к заранее нанесенным меткам. Эта работа заняла, считай, все утро, потому что гнезда нам требовались глубокие. К тому времени ребята распутали почти всю плетенку, расходуемую на тетиву для луков; те же, кто занимался канатом, требующим закрепления к стреле, к тому времени успели сделать чуть более половины. Я отозвал Джорджа, занимавшегося тетивой, и направил его в помощники к тем, кто вязал веревку.

После обеда мы с боцманом вставляли луки в гнезда, и с этой работой мы успешно справились. Затем мы закрепили их при помощи двадцати четырех нагелей, по двенадцать – с каждой стороны. Нагели мы вогнали глубоко в дерево, отступив на двенадцать дюймов от края бревна. Закончив с этим, мы принялись сгибать луки и натягивать на них тетиву, уделяя большое внимание тому, чтобы каждый следующий лук имел точно такой же сгиб, как и тот, что был под ним, поэтому начали с самого нижнего. Еще до заката мы успели одолеть и эту часть нашей работы.

Два костра, разожженных вчера вечером, сильно истощили наши запасы топлива, и боцман счел необходимым сделать в работе небольшой перерыв. Мы спустились на пляж, чтобы набрать сухих водорослей и нарубить тростника. Собранного материала для растопки оказалось так много, что пришлось поднимать его наверх в несколько подходов; только когда над островом уже сгущались сумерки, мы переправили все. Как и накануне, мы развели второй костер и, поужинав, снова взялись за дело; на сей раз все матросы трудились над тонким линем, и только мы с боцманом решили изготовить еще по одной стреле – мне казалось, что нам придется сделать один-два пробных выстрела, прежде чем мы сумеем точно нацелить нашу метательную машину на корабль.

Было, наверное, около девяти вечера, когда боцман приказал нам отложить работу и отправляться спать; как всегда, он распределил вахты, после чего свободные от дежурства матросы скрылись в палатке, служившей нам надежным укрытием от сильного и холодного ночного ветра.

В эту ночь, когда настал мой черед заступать на вахту, я сразу же наказал себе почаще заглядывать в долину. В течение получаса я несколько раз подходил к краю утеса, но в глаза мне не бросилось ничего такого, что убедило бы меня в реальности угрозы минувшей ночи. В большей степени я склонялся к мысли, что ужасные дьявольские твари, погубившие Иова, нас больше не побеспокоят.

Должен, однако, признаться, что во время своей вахты я все же видел одну странную вещь, но не в долине, а в полосе чистой воды, отделявшей берег острова от края плавучего континента. Когда я заступил на оконечность утеса и посмотрел вниз, мне показалось, будто я вижу стаю каких-то крупных рыб, стремительно двигавшихся от нашего острова к границе водорослей… но не по кратчайшему пути, а как бы по диагонали. Необычным мне сказалось то, что они плыли вереницей, строго одна за другой, стараясь не отклоняться от правильной линии. При этом они не выпрыгивали из воды, как это делают белухи или гринды[50]. Однако, не следует думать, будто я встревожился при виде зрелища – мне просто хотелось понять, что за вид плескается там, в мутной водице. Сначала мне даже показалось, что у каждой из рыб по паре хвостов; присмотревшись получше, я решил, что вижу что-то вроде щупалец, но иных подробностей так и не дознался.

На следующее утро мы торопливо проглотили завтрак и снова вернулись к работе, ибо каждый надеялся закончить строительство арбалета до обеда. У боцмана ушло совсем немного времени на доделку порученной ему стрелы; вскорости готова была и моя. Призвав на помощь самых сильных матросов, я, выбрав для установки орудия самый ровный каменистый участок на вершине холма, откуда открывался вид на водоросли, натаскал камней, и из них мы сложили основание. Мы водрузили орудие на камни. Я отправил матросов довязывать веревку, а сам решили правильно нацелить огромное орудие. После того как мы с боцманом навели его на старую посудину, я убедился в точности прицела, взглянув одним глазком вдоль выжженной в ложе борозды-направляющей. Потом мы занялись стопорным крюком и спуском. Первый представлял собой простой горизонтальный пропил в ложе, служащий для зацепления всех тетив по мере натяжения луков, второй – обрезок доски, свободно поворачивающийся на вбитом в ложу сбоку крепком нагеле аккурат под пропилом. Чтобы выстрелить из лука, достаточно было нажать на этот импровизированный рычаг; при этом доска поворачивалась на гвозде, ее конец поднимался вверх и выталкивал тетивы из пропила.

Мы стали поочередно натягивать луки, двигаясь снизу вверх, покуда все не оказались в боевом положении. После этого мы с большой осторожностью положили стрелу в паз на ложе. Я взял кусок обмоточной пряжи и связал тетивы всех двенадцати луков с каждой стороны зацепа – твердо зная, что все они сойдут единовременно, в унисон, и будут дружно толкать хвостовик стрелы. Все было готово для первого пробного выстрела; я поставил ногу на рычаг, сказал боцману, чтобы тот следил внимательно за полетом стрелы, и выстрелил.

Спущенная тетива оглушительно зазвенела; массивная ложа вздыбилась на подставке из камней, и наш снаряд, заложив высокую дугу, понесся вдаль. Легко представить, с каким живейшим интересом, с каким замиранием сердца следили мы за его полетом! Уже через минуту стало ясно, что мы слишком сильно забрали вправо – стрела вонзилась в водоросли прямо по носу корабля, но зато далеко за ним! Увидев это, я готов был лопнуть от радости и гордости; матросы, пришедшие следить за испытаниями, приветствовали успех громкими криками. Сам боцман, улыбаясь, крепко хлопнул меня ладонью по плечу в знак преклонения перед чудесами инженерии.

В эти минуты – минуты триумфа! – казалось, что теперь-то дело за малым: требуется только поправить прицел, и через день, самое большее – два, узники судна будут спасены. Доставив на судно конец линя, мы сумеем протянуть между берегом и кораблем еще один трос потолще, а уже с его помощью – пробросить еще и крепкий судовой канат. После всех этих основательных приготовлений люди с корабля переправятся на остров при помощи простейшего блок-механизма и люльки, транспортируемой по веревочной привязи вперед и назад по несущему канату.

Убедившись, что выстрел из арбалета достает до корабля, мы поспешили зарядить вторую стрелу. В то же время мы сказали ребятам, вязавшим веревку, снова приступать к работе, ибо совсем скоро она нам понадобится. Чуть поправив орудие и нацелив его левее, я убрал крепежные завязки с тетивы, так что теперь можно было натягивать каждый лук по отдельности, после чего мы снова зарядили аркбаллисту. Убедившись, что стрела улеглась точно в паз, я опять связал тетиву крепежными завязками по обеим сторонам зацепа и сразу же выстрелил. На этот раз, к моей превеликой радости, стрела прошла прямехонько над кораблем, едва не задев надстройку, и куда-то упала за него. После столь удачного выстрела я просто сгорал от нетерпения как можно быстрей закинуть веревку на старую посудину. Увы, вязальщики еще не закончили – они соединили всего четыреста пятьдесят морских саженей; боцман произвел замеры, зажимая один конец и разводя руки вдоль груди в разные стороны. Как бы мы ни старались, пришлось сначала идти обедать. Затем мы все дружно «навалились» на веревку и примерно уже через час навязали ровно столько, сколько нужно. Предварительно я прикинул на глаз и решил, что будет весьма неразумно с нашей стороны стрелять, имея в запасе веревку протяженностью менее пяти сотен морских саженей.

Боцман приказал одному из матросов уложить наше «плетение» аккуратной бухтой подле метательной машины. Встав рядом, он внимательно осматривал укладываемый трос, изучая соединения и стыки. Ему все понравилось; я привязал трос к стреле, а стрелу закинул в баллисту. Вскоре все было готово к новому выстрелу.

Я не упомянул, что на протяжении всего утра с борта корабля за нами наблюдал в подзорную трубу один из далеких моряков – очевидно, из страха перед морскими тварями стоявший так, что его голова едва-едва возвышалась над краем надстройки. Проследив за пробными выстрелами, он легко догадался о наших намерениях, ибо сразу понял боцмана, когда тот знаком дал ему понять, что сейчас будет произведен третий выстрел. Махнув своей трубой в ответ, он исчез из вида. Предварительно обернувшись, чтобы убедиться, что трос не запутался и никто на нем не стоит, я с тяжело бьющимся от волнения сердцем нажал на спусковой рычаг.

Снова зазвенела тетива, Стрела метнулась вперед, но из-за веса веревки она летела не так шустро, как в предыдущие разы. Пару секунд спустя она воткнулась в водоросли, не долетев до корабля почти две сотни ярдов, и я чуть не взвыл от досады.

Сразу после моего неудачного выстрела боцман велел ребятам тянуть веревку на берег, но только тянуть осторожно – так, чтобы она не порвалась, если стрела где-нибудь зацепится за водоросли. Затем он подошел ко мне и сказал, что надобно изготовить стрелу потяжелей – вполне вероятно, из-за малого веса нынешней недолет и случился. И снова забрезжила надежда на то, что я сумею добиться цели; я сразу побежал мастерить новую стрелу, и сам боцман взялся за дело, только свою стрелу он решил сделать легче, чем та, что упала, не долетев. Как он мне сказал, в том случае, если более тяжелая стрела не долетит, должна долететь более легкая; а если обе не долетят, значит, всю силу удара забирает на себя трос – в этом случае придется признать нашу затею провальной.

Двумя часами позже тяжелая стрела была готова; боцман закончил свою чуть раньше, и мы приготовились к очередной попытке перебросить наш снаряд через старую посудину. К этому времени матросы уже выволокли из воды трос и уложили его на камни аккуратными кольцами. Увы, и во второй раз нас ждало разочарование, причем недолет оказался таким существенным, что дело показалось мне совершенно безнадежным. Боцмана, однако, это не смутило, и он настоял на испытании еще и легкой стрелы. Результат вышел удручающим – до того, что я впал в амок и даже крикнул, чтобы боцман сломал бесполезную машину или вовсе спалил ее к чертям собачьим. Крайняя неудача уязвила меня столь глубоко, что я уже не мог ни подбирать нормальные слова и выражения, ни просто держать себя в руках.

Боцман, послушав, как я захлебываюсь проклятиями, предложил временно отложить все мысли о судне и плененных на нем моряках; также он призвал позаботиться о насущном, а именно о топливе для костра, ибо подкрадывались сумерки и свет дня тихо угасал. Мы отправились вниз, все еще пребывая в расстроенных чувствах из-за того, что успех будто бы был так близок, но в последнее мгновение ускользнул, и теперь цель представлялась еще недостижимее, чем прежде.

Когда мы приволокли на утес несколько больших охапок сухих водорослей, боцман отправил Джорджа и Ремуса попытать счастья в рыбной ловле: пара рыбин к ужину нам бы не помешала. Когда рыболовы спустились вниз на нависшую над морем скалу, остальные расселись вокруг костра и снова заговорили о том, как лучше добраться до людей на судне. Поначалу высказывались предложения гротескные или, во всяком случае, осуществимые с трудом, но потом меня посетила вполне достойная, как мне казалось, идея, и я заявил:

– Братцы, а почему бы нам не сделать воздушный шар? Скажем, из того же равендука. Нагнетем в него горячий воздух, направим к кораблю – пусть он этот трос и тащит!

Какое-то время все ребята, сидевшие вокруг костра, молчали – идея сказалась новой, им нужно было ее хорошенько переварить. А потом, когда они сообразили, о чем я толкую, встал резонный вопрос:

– А почему бы не попробовать смастерить воздушного змея?..

Услышав это, я был в прямом смысле слова ошарашен – таким простым и толковым казалось решение, до сих пор не приходившее никому из нас в голову! Ведь, действительно, что могло быть проще, чем отправить к ним один конец веревки по воздуху, привязанным к воздушному змею? Сделать его в наших условиях было далеко не непосильной задачей.

Таким образом, после долгого совещания было решено, что завтра утром мы займемся изготовлением воздушного змея и с помощью него попытаемся забросить трос на корабль. Эта цель выглядела абсолютно достижимой – уже хотя бы по той причине, что в сторону завязшего судна подолгу и без устали дул морской ветер.

Мы сготовили себе ужин из очень вкусной рыбы, которую наловили наши два рыбака, пока мы совещались. Затем боцман назначил дозорных, а все остальные пошли спать.