Когда уже стало совсем светло, мы все как один вышли на самый край подветренной стороны холма, чтобы посмотреть на застрявшее судно. Теперь мы имели все основания перестать считать его брошенным. Несмотря на то что мы больше двух часов таращились, глаз от него не отводя, мы не заметили на палубе никаких признаков жизни. Если подумать, ничего странного – особенно если учесть то, что судно закрыто от наших глаз массивной надстройкой. После столь долгого плавания и опасных приключений в безымянных землях нам невероятно сильно хотелось связаться с собратьями по несчастью – и терпения в этом вопросе нам явно не хватало. Оставалось уповать на то, что пребывающие на борту гнилого корыта люди соизволят напомнить еще раз о своем существовании.

В конце концов бездействие показалось чем-то сродни преступлению, и мы решили докричаться до судна.

– На счет «три» голосим что есть мочи! – распорядился боцман.

Мы надеялись на то, что громкое слаженное звучание хора из нескольких голосов вернее «достанет» до корабля. Однако же, сколько бы мы ни старались, никакого ответа не приходило – вопреки тому, что так громко никто из нас не кричал никогда в жизни. Когда наш ор стал отдаваться болезненным звоном в собственных ушах, мы решили это гиблое дело прекратить и попытаться придумать другой способ поставить в известность о своем присутствии тех, кто пребывал сейчас на этой развалине.

Мы обсуждали варианты – один предлагал одно, другой другое, – но едва ли хоть один из них выглядел толковым.

– Погодите-ка! – Юнга Джордж хлопнул себя по прыщавому лбу и побледнел. – Вы мне вот что скажите… Почему, увидев огонь, разведенный нами в долине, люди с корабля не поняли, что кто-то есть на острове?

– Потому что если бы они это поняли, то вполне резонно было бы предположить, что они наверняка постарались бы установить постоянное наблюдение за островом вплоть до того, пока не смогут привлечь наше внимание, – подхватил его мысль Ремус. – Но этого нет!

– Да и сомнительно уже то, что они не стали разводить огонь в ответ – и не вывесили на надстройку флаг, чтобы мы уж точно подметили изменения, – включился я в разговор.

Энтузиазм сразу завял. По сумме слагаемых выходило, что свет, виденный прошедшей ночью, – дело случайное, не имеющее целью обратить чье-либо внимание на себя.

Немного времени спустя мы пошли завтракать, причем ели с большим удовольствием. После целой ночи без сна наш аппетит значительно улучшился. Тем не менее, как бы нам ни хотелось есть, мы никак не могли забыть о таинственном корабле-одиночке; поэтому я сильно сомневаюсь, чтобы кто-то из наших ребят в ту пору сильно беспокоился о том, какой пищей набить урчащее брюхо.

– На этом корабле, может, вообще нет людей, – заметил один матрос, обгладывая кость рыбы.

– Да, или это демоны выбрались из водорослей и хозяйничают там теперь! Нечего и соваться на то судно, братцы! – Малодушный юнга Джордж, как всегда, предполагал самое худшее. От его слов всем вдруг стало как-то не по себе – повисло гнетущее молчание.

Но даже версия Джорджа, в конце концов, не охладила наших надежд на спасение. Да, страхов прибавилось, конечно – этого добра в нашей насущной жизни и так скопилось хоть отбавляй. Послушав наши пересуды со стороны, боцман презрительно сплюнул.

– А вы не подумали, что люди на этом судне могли сами испугаться огромного пожара, полыхавшего в долине? – спросил он. – Вы бы сами приняли его за указание на то, что на острове появились товарищи по несчастью? Никто точно не знает, – продолжал он, – какие мерзкие твари и демоны населяют эти сорные поля. Мы здесь недавно – и всякого успели навидаться; насколько же больше нашего должны знать те, кто много лет прожили, будучи осажденными этими отродьями со всех сторон! Думаю, опрометчиво думать так, как малыш Джордж. Тамошние люди прекрасно о нас осведомлены – просто решили не раскрываться до тех пор, пока сами не увидят, что от нас нет угрозы. Ждем, ребята! Нужно ждать, пока они сами не захотят проявить себя как-нибудь посмелее.

Речь боцмана привела нас в чувство, и все разом повеселели. Все-таки этот человек умел убеждать. Однако очень многое еще оставалось загадкой, и это тревожило всю команду – например, почему днем нет дыма над камбузом? Не могут же они там вовсе не готовить!

– Наш лагерь прежде стоял в таком месте, откуда ничего не видно, кроме этих зарослей водяной травы – поди за ними разгляди хоть что-то, – резонно заметил на это боцман. – Да и потом, вы что, все время смотрели на этот корабль? Заходя на тот край острова, мы обычно занимались строго локальными задачами. Не до корабля было…

– К тому же, – включился я, – вплоть до последнего дня мы всего-то один раз сходили на гору! Даже теперь, с места нашей стоянки, корабль не видно целиком, а для того, чтобы его увидеть, нужно подойти как можно ближе к краю с подветренной стороны на вершине холма!

На это боцман лишь одобряюще кивнул.

Закончив завтрак, мы всей гурьбой пошли смотреть: не появилось ли каких-нибудь признаков жизни на старой развалине? Целый час мы проторчали на утесе, но ничего так и не высмотрели. Терять понапрасну время было глупо, и боцман решил поставить одного дозорного, приказав ему занять такую позицию, чтобы его легко могли заметить с судна, а всех остальных повел за собой на помощь в починке шлюпки. Оттуда, в течение всего дня, он посылал ребят нести вахту на горе, по очереди, и велел им махать, если вдруг что-нибудь увидят. Назначив дежурных, он заставил всех нас работать так, что и головы было некогда поднять. Кому-то он велел натаскать водорослей, чтобы поддерживать костер, запаленный близ лодки; одного из парней поставил на подхват, чтобы тот либо поворачивал доску в процессе починки, либо придерживал ее, если требуется. Еще двое отправились через весь остров к останкам мачты – снять с нее стальные вант-путенсы[44], сработанные из железных прутьев (что само по себе редкость). Когда их принесли, мне велено было накалить их на огне, а потом колоть точно по одному концу. Когда я хорошенько проковал эти штуковины и придал им нужную форму, боцман поручил мне прожечь дыры в киле нашей шлюпки – в специально отмеченных им местах. Это требовалось для того, чтобы вставить туда нагели, с чьей помощью боцман намеревался закрепить починенную доску.

Сам он все продолжал ровнять доску и корпел над ней до тех пор, пока она не стала во всем соответствовать его требованиям. Все это время он звал то одного из наших ребят, то другого и давал им разные поручения. Наблюдая за тем, как он со всем справляется, я понял, что кроме починки лодки и приведения ее в мореходное состояние он хотел сделать так, чтобы все трудились на общее благо. Наши ребята были настолько заняты мыслями о возможных собратьях по несчастью, что ему трудно было удержать их в подчинении.

Если посмотреть на то, как он себя вел, нельзя было сказать, что его меньше нашего беспокоит этот корабль. Я заметил, что он то и дело посматривает на вершину дальнего холма – видимо, в ожидании вестей от нашего дозорного. Так прошло все утро, но никаких сигналов наш дозорный так и не подал. Выходит, что люди на корабле пока не решаются себя раскрыть. Еще немного поработав, мы отправились обедать. Во время обеда, как того и следовало ожидать, у нас опять состоялся разговор о странном поведении людей на борту заброшенного судна. Тем не менее никто не смог дать более разумного объяснения, чем до этого – боцман, и мы решили, что он все-таки правее всех.

Мы устроились в сторонке, немного отдохнули, покурили, так как боцман наш не был тираном, а потом по его приказу поднялись и уже собирались опять спуститься к морю, на пляж. Вдруг, именно в этот момент, юнга Джордж решил специально сбегать на край холма, чтобы взглянуть на старый корабль перед тем, как идти вниз. Добежав до края, он обернулся и стал кричать нам, что часть огромной надстройки над кормовой частью судна куда-то делась – или, может быть, ее убрали – и на палубу вышел какой-то человек; очень похоже на то, что он смотрит в подзорную трубу на остров. Радость, обуявшую нас после его слов, невозможно передать словами. Мы со всех ног бросились к нему, не в силах поверить в то, что это правда; смотрим – да, действительно, так и есть! Человека мы видели очень хорошо, только он казался нам очень маленьким – уж очень большое расстояние нас разделяло. Мы сразу поняли и то, что он тоже видит нас, потому что он начал махать чем-то – по-моему, той самой подзорной трубой, – причем махать наидичайшим образом и даже при этом как-то подпрыгивать: вверх-вниз, вверх-вниз. Кроме того, я неожиданно поймал себя на том, что кричу вместе со всеми как сумасшедший, размахиваю руками и ношусь туда-сюда по вершине холма. Лишь немного придя в себя, я заметил, что наблюдатель с подзорной трубой куда-то исчез, но ненадолго. Вскоре он вернулся, а с ним за компанию – еще человек десять; мне показалось, что среди них есть и женщины, да вот только с такого расстояния точно не определишь. Тут уже все они, увидев нас на гребне холма – где мы, должно быть, отчетливо выделялись на фоне неба, – сразу же начали весьма активно махать нам; и мы, отвечая таким же образом, до хрипоты кричали тщетные приветствия. Правда, мы быстро утомились – да и подобный способ показать свою радость перестал нам нравиться. Тогда один из наших ребят придумал следующее: притащил здоровенный прямоугольный кусок парусины, стал махать им; тот развевался на ветру, словно флаг. Второй последовал его примеру, а третий свернул из парусины некий аналог рупора и попытался докричаться через него до судна – хотя сомневаюсь, чтобы этакая кустарная штуковина сильно ему в этом помогла. Что до меня, то я схватил валявшийся подле костра обрубок тростниковой жерди и принялся им жонглировать, устроив целое представление. Мы проделали много разных глупостей, показывающих нашу искреннюю радость от встречи с людьми в этом унылом краю – с людьми, точно так же отрезанными от мира, долгое время ютившимися на дряхлеющем среди водорослей судне.

И вдруг нас всех осенило: они-то застряли среди водорослей, а мы сидим на вершине холма и не знаем, как соединить две эти крайние точки мостом. Крепко мы призадумались над этим – что нужно сделать для того, чтобы спасти людей с той старой посудины? Увы, мы, похоже, не могли предложить ничего такого, что реально было бы осуществить; правда, Ремус вспомнил, что однажды был свидетелем того, как на судно, потерявшее ход недалеко от берега, забрасывали канат с помощью пушки. Это ничего нам не давало, ибо пушки у нас не было. На это Ремус возразил, что пушка может оказаться на корабле и тогда канат могут перебросить к нам оттуда. Мы задумались: ежели дело верное, проблема связи могла быть решена. Нам, однако, никак не удавалось придумать, как убедиться в наличии пушки на корабле – и как объяснить наш план находящимся там людям. Тут нам на помощь пришел боцман. Он велел одному матросу взять несколько стволов тростника и обжечь на огне их концы; пока тот работал, боцман расстелил на скале кусок запасной парусины. Когда все было готово, он приказал подать ему один ствол; обугленным его концом боцман записал на парусине наш вопрос, требуя по мере надобности принести еще угля. Закончив, он велел двум матросам взять парусину за концы и растянуть так, чтобы на корабле увидели и прочли наше послание. Когда все было готово, несколько человек на паруснике спустились в трюм, но вскоре вернулись с куском парусины, на котором крупными буквами было начертано только одно слово: «НЕТ». После такого ответа нам снова пришлось голову ломать над тем, как их вызволить с этой плавучей тюрьмы. Внезапно мы осознали, что наше общее горячее желание покинуть этот остров отошло на второй план – теперь у нас появилось стремление во чтобы то ни стало спасти людей с ветхого судна. И действительно, если бы мы не думали об этом, нас стоило бы считать последними негодяями! Впрочем, с уверенностью могу сказать: ничто нас в тот момент не заботило, кроме спасения тех, кто сейчас с надеждой в глазах смотрел на нас с корабля, застрявшего в водорослях. Мы думали лишь только о том, как снова вернуть их миру, коему они за столь долгое время сделались совсем чужими.

И мы продолжали размышлять над тем, как лучше добраться до корабля, стоя на краю утеса. Мы спорили и строили самые фантастические планы, то и дело оборачиваясь, чтобы помахать рукой тем, кто с волнением следил за нами; прошло, однако, много времени, а мы так и не придумали способа спасти людей оттуда. Тут мне в голову пришла одна мысль – полагаю, навеянная упоминанием о метании каната на корабль при помощи мортиры; я вспомнил о том, что давным-давно читал книгу о прекрасной девушке, чей любовник помог ей сбежать из заточения в башне при помощи похожего хитроумного изобретения. Только там вместо мортиры он использовал арбалет, а вместо каната – веревку. Его возлюбленная поймала один конец веревки, а к другому концу ее любовник привязал канат, и она затащила его к себе в окно.

Я решил, что можно будет заменить пушку на арбалет – если только мы сможем найти подходящий материал для постройки такого орудия. Держа свой план в голове, я взял один из длинных стеблей тростника и оценил упругость – очень даже неплохую, как выяснилось. Принимая во внимание удивительный рост того растения, поминаемого мной прежде как «тростник, внешне похожий на бамбук», стоит отметить, что на самом деле все сходство ограничивалось внешним, а вот по свойствам растение сильно от бамбука отличалось. Оно было плотнее и жестче! Испытав его на гибкость, я пошел к палатке и отрезал себе кусок прочной лески, найденной среди наших инструментов и утвари. Ее я привязал к концам стебля тростника – и получил самый настоящий лук. Найдя очень молодой и гибкий стебель того же тростника, лежавший в охапке вместе с остальными, я смастерил из него стрелу: оперением послужили широкие и жесткие листья растения, произраставшего неподалеку. Вооруженный таким образом, я вернулся к своим товарищам, все еще совещавшимся на краю утеса; увидев в моих руках лук, они решили, что я задумал какую-то шутку. Терпеливо объяснив им свой замысел, я навлек на себя лишь всеобщий скептицизм: ну разве можно чем-то, кроме порохового выстрела, забросить тяжелый канат на дальнее расстояние? Часть матросов предлагала взять шлюпку – само собой, когда с ее ремонтом будет закончено, – и попытаться пробиться к судну сквозь плотный ковер водорослей (возможно, прорубив в нем узкий водоходный канал). В ответ на эти высказанные с изрядной горячностью предложения боцман только покачал головой и напомнил о гигантских каракатицах, крабах и других, еще более страшных тварях, таящихся среди водорослей и тины.

– Моряки на том корабле давно бы организовали такой канал, будь это возможно, – многозначительно произнес он, вмиг охладив неразумный пыл матросов и погрузив их в пристыженное молчание.

И только боцман это сказал, как мы получили подтверждение его слов. Вдруг один из матросов закричал, призывая нас посмотреть на корабль. Мы все враз обернулись и увидели суетящихся на открытой площадке людей. Они носились по палубе как угорелые, и кто-то из их числа пытался закрыть задвижку, преграждающую любой доступ водорослей, а вместе с ним – и обзор. Немного присмотревшись, мы сразу поняли причину их волнения. Рядом с форштевнем[45] вода взбурлила, и через мгновение гигантские щупальца воспрянули прямо из водоворота, метя присосками в палубную надстройку. Но «защитный экран» уже встал на место, и людям на борту ничего не угрожало. Ребята, стоявшие рядом со мной – особенно Джордж и те, кто предлагал плыть к судну на лодке, – при виде огромных щупалец завопили от ужаса. Стало ясно как день: вздумай мы прибегнуть к этому способу, люди на судне были бы обречены на погибель.

Сообразив, что сейчас самое время опять напомнить о своей идее, я начал излагать свой план повторно – надеясь, главным образом, на внимание боцмана. Я рассказал о том, что читал, как уже в древние времена люди делали мощные орудия, способные метать камни весом с двух взрослых мужчин на расстояние, превышающее четверть мили. Более того, им, древним, вполне давалась постройка внушительных аркбаллист[46], запускавших не просто стрелы, а массивные стальные гарпуны на гораздо бо́льшие расстояния.

– Сомневаюсь, что при наших-то ресурсах мы сумеем построить подобное оружие, – мягко заметил боцман.

– Это не так уж и сложно! – горячо возразил я. – Для меня это не составит труда – у меня в голове прочно засел чертеж одной такой метательной машины. Все ресурсы можно найти на острове! – Кроме того я упомянул, что, во-первых, на нашей стороне ветер, а во-вторых, мы находимся на довольно значительной высоте, что позволит стреле пролететь намного дальше, прежде чем она упадет в воду (или, в нашем случае, в сонм водорослей).

Я решил показать боцману, на что я способен, подошел к самому краю холма, вставил стрелу в тетиву, натянул лук и выстрелил. Принимая во внимание отправную высоту, моя стрела, подхваченная ветром, справилась неплохо – преодолела расстояние, приблизительно равное двум сотням ярдов, то есть около четверти всего расстояния до старой развалины.

И боцман, впечатленный, решил меня поддержать. При этом, как он заметил, стрела пролетела бы гораздо меньше, если бы к ней была привязана веревка, с чем я был вынужден согласиться.

– Но мой демонстрационный лук слишком мал, – напомнил я. – Из него так далеко не выстрелишь – да и я не лучник! Обещаю: если мне удастся сделать такой арбалет, как я хочу, то стрела долетит как раз до корабля… Но это возможно при одном условии: вы мне поможете и вдохновите всю команду работать сплоченно!

О своей идее я говорил с видом великого знатока, так что моя вера в себя и свои знания вызвала среди ребят неслабый ажиотаж. Во всяком случае, в тот момент я был убежден в том, что у меня все получится, и сгорал от нетерпения проверить задумку на практике. Вот почему после длительного обсуждения за ужином было принято решение разрешить мне заняться изготовлением метательного орудия.