С моря дул очень сильный ветер, угрожая перевернуть нашу палатку, и не успели мы закончить со своим завтраком, угрюмым и невеселым, а он, в конце концов, этого добился! Посмотрев на валяющийся на земле тент, боцман велел нам его обратно не ставить, а просто растянуть на земле и приподнять края, закрепив их на колышках из срезанных стеблей тростника, так, чтобы в него собиралась дождевая вода. Для нас это было вопросом первой необходимости: требовалось пополнить запасы воды до того, как мы снова выйдем в море. Пока одна половина команды занималась водосбором, боцман велел другой поставить еще один тент из запасов равендука, поменьше габаритами. Под него мы спрятали все из наших пожитков, что требовало защиты от дождя.

А ливень только креп со временем, и довольно быстро в нашем парусе набралось воды почти с целый бочонок. Едва только мы собрались залить ее в одну из своих емкостей, как боцман крикнул нам не спешить.

– Прежде чем смешивать ее с нашими остатками, – сказал он, – попробуйте-ка на вкус.

Мы зачерпнули воды в пригоршни и узнали, что собрали препротивнейшую, соленую, ни капли не пригодную для питья влагу.

– Ага, вот, значит, как, – сообщил боцман в ответ на наше всеобщее удивление. – Вот что про изошло: во время нашего долгого плавания равендук пропитался морской солью. Теперь его надобно промыть большим количеством свежей воды, чтобы вышла вся соль. Растяните-ка его на пляже и хорошенько прополощите песком с обеих сторон, после чего оставьте – ливень сделает свое дело, промоет его. Дальше вода уже получше пойдет – видит Бог, не первый сорт, но и не такая поганая…

Мы так и сделали, и, вдобавок, промыли равендук еще раз, благодаря чему вся соль вышла. Так мы смогли набрать хорошей воды столько, сколько нам требовалось для запаса.

Ближе к полудню яростный ливень сменился неприятной холодной моросью, на фоне порывов шквального ветра казавшейся еще более леденящей, чем на самом деле. Ветер этот оказался даже понастойчивее дождя – дул и дул упорно, с одной и той же стороны моря, и не унимался все то время, что мы находились на острове.

После того как дождь окончательно сошел на нет, боцман собрал всех для того, чтобы подобающим образом похоронить несчастного Иова, чье тело на всю ночь мы оставили на одной из обшивочных досок со дна лодки. Немного посовещавшись, мы решили похоронить его на пляже. Единственным местом на острове, где почва была мягкой, оставалась долина, но из всей команды никто не испытывал желания возвращаться туда. Кроме того, песок был рыхлым и легко поддавался раскопкам, а по той причине, что у нас не имелось подходящих инструментов, решение похоронить его на пляже казалось единственно верным. С помощью обшивочных досок и весел, да еще нашего топорика, мы вырыли достаточно глубокую и просторную могилу, куда и уложили бедолагу. Некому было произнести надгробную речь, так что мы по чтили погибшего товарища простой минутой молчания, после чего боцман подал знак засыпать могилу песком. Покрыв мертвое тело и разровняв насыпь, мы оставили Иова спать вечным сном в этой чужой, безвестной земле.

После похорон мы приготовили обед, и боцман выдал всем по большой порции рома, стремясь вернуть нам бодрое расположение духа. Обед мы завершили, выкурив по трубочке табаку, затем боцман разделил нас на два отряда, чтобы обследовать каменистые части острова и попытаться отыскать дождевую воду, залегшую во впадинах и трещинах скал; мы, конечно, собрали немало на равендук, но для длительного хода по морю требовалось и того больше. Отправляться нам предстояло немедленно; боцман особо настаивал на этом, боясь, что, если из-за туч снова покажется солнце, жара очень скоро высушат небольшие лужицы, намеченные целью поисков.

Один отряд боцман собирался вести сам, во главе второго поставил матроса Ремуса. Перед отправлением командиры еще раз напомнили нам о необходимости держать оружие наготове, и мы разошлись: группа боцмана двинулась к скалам у подножия близлежащего утеса, тогда как группе Ремуса предстояло осмотреть дальний, более высокий утес. Отряды волокли за собой привязанный к паре тростниковых жердей пустой бочонок – емкость для сбора обнаруженной нами драгоценной влаги; чтобы черпать из трещин и луж, мы собрали наши оловянные кружки и одну из шлюпочных леек.

Мы долго блуждали среди камней, прежде чем посчастливилось набрести на мелкую естественную заводь с дождевой водой, оказавшейся на диво чистой и вкусной; пустив в ход кружки, мы вычерпали водоем почти до дна, набрав примерно три галлона отличной воды. Впоследствии нам попался еще пяток похожих заводей – не таких вместительных, как первая, но на немилость судьбы жаловаться не приходилось: бочонок наполнился почти на две трети. Залив его доверху, мы повернули назад в лагерь, втайне рассчитывая на такой же успех у партии Ремуса.

Приблизившись к тому месту, где стояла наша палатка, мы обнаружили, что наши товарищи уже вернулись; при этом у них был такой довольный вид, что мы могли даже не спрашивать, удалось ли им наполнить свой бочонок. Они же, едва завидев нас, бросились к нам навстречу и рассказали, что нашли целое озеро пресной воды, скопившейся в глубокой впадине на склоне дальнего утеса примерно на трети его высоты. Услышав об этом, боцман тотчас велел нам поставить наш бочонок на землю, и мы вместе поспешили к утесу, чтобы убедиться, что сообщенные нам новости действительно так хороши.

Следуя за нашими товарищами из второй партии, мы обогнули утес и увидели, что склон его, доселе скрытый от взглядов, весьма отлог и удобен – со множеством выступов и трещин, слагавших своего рода естественную лестницу. Вскарабкавшись по этому склону футов на девяносто-сто, мы наткнулись на провал размером примерно двадцать на двадцать футов, заполненный до того чистой и прозрачной водой, какая бывает разве что в горных ключах, заповедных и труднодоступных. Глубина у водохранилища оказалась порядочная, что мы установили, погрузив в него древко копья.

Боцман, убедившись в том, что мы располагаем превосходным запасом пресной воды, пригодной для всех нужд, похоже, почти совсем успокоился и уверенным тоном объявил:

– Дня через три – это максимум – мы покинем эту Богом проклятую глушь.

Известие восприняли с должной радостью. По правде сказать, если бы наша лодка не была повреждена, мы бы уплыли отсюда сразу, еще в самый первый день нашего прибытия; но «если бы да кабы» – плохое основание для путешествий. Пока еще нам предстояло очень многое предпринять для того, чтобы починить нашу лодку и сделать ее пригодной к длительным хождениям по морям.

Подождав, пока боцман завершит свой осмотр, мы повернулись, чтобы спуститься, думая, что таков будет дальнейший приказ; но он крикнул нам остаться, и, оглянувшись, мы увидели, что он собрался закончить подъем на холм. Мы поспешили за ним, хотя и не имели представления о причине забираться выше. Достигнув верха, мы оказались на просторном плато – совершенно ровном, будто бы утрамбованном искусственно. Не считая двух-трех трещин и расколов шириной от полуметра до двух, а длиной – от трех до шести саженей да разбросанных крупных валунов, ландшафт вершины отличался твердым, ровным складом – приятный контраст для ног, уставших бороздить рассыпчатые песчаные барханы внизу.

Сдается мне, я уже тогда ухватил назревающую у боцмана идею, ибо, подступившись к выходившему на долину краю плато, я бросил взгляд вниз и, узрев под собой практически отвесный склон, машинально кивнул, словно эта картина полностью отвечала моим еще не до конца вызревшим чаяниям. Потом я огляделся по сторонам и, заметив, что боцман стоит на плато с того края, где маячил плавучий континент, направился к нему. Там я снова увидел, что холм обрывался очень круто, и после этого мы перешли к обращенной к морю кромке – и там обрыв был почти таким же крутым, как и на стороне, обращенной к морским сорным полям.

Прикинув в уме, что к чему, я прямо сказал боцману о посетившей меня, пока я глядел вниз, идее. Я хотел разбить здесь лагерь, так как место выглядело вполне безопасным. Никто не мог напасть на нас ни с тыла, ни с боков, а спереди, где вниз спускался пологий склон, все хорошо просматривалось. Все это я выложил боцману с вящей запальчивостью, ибо мне хотелось побыстрей сюда перебраться: я до ужаса боялся провести грядущую ночь внизу.

Выслушав мою взволнованную речь, боцман признал, что – как я верно догадался! – думал о том же, о чем и я; теперь, когда его совершенно устроили результаты проведенной разведки, он тотчас велел остальным поскорее спуститься вниз и доставить на утес наше имущество. План обрадовал всех, и матросы дружно принялись за работу.

Что касается боцмана, то он, взяв меня в качестве помощника, снова занялся шлюпкой. В первую очередь ему требовалось основательно обтесать деревянный брусок, чтобы он как можно плотнее прилегал к килю и, главное, к нижней планке обшивки, выбитой из паза. На эту кропотливую работу боцман потратил большую часть дня; правда, из инструментов у него были только топорик да нож, но и ими он орудовал с поразительной ловкостью. И все же, когда настал вечер, работа не пришла к концу. Не стоит, однако, думать, будто боцман только обтесывал брус – ему приходилось еще и руководить нашими товарищами; кроме того, один раз он взошел на утес, чтобы выбрать место для палатки. Когда же мы поставили тент, он велел матросам сносить в новый лагерь запасы для растопки, чем они и оставались заняты почти до сумерек.

– Не планирую коротать здесь ни одну ночь впредь, не скопив сушняка побольше, – бросил бывалый морской волк, хмурясь.

Двух матросов он послал собирать устриц. Задачка была под силу и одному, но боцман не желал подвергать ребят излишнему риску, пусть сумерки покамест и не застигли нас. Мы, вполне возможно, видали еще не все опасности этого острова! Его предусмотрительность в очередной раз окупилась: спустя всего пару часов мы услышали пронзительные крики на противоположном конце долины. Не зная еще, что именно грозит нашим товарищам – лишь в том, что они нуждаются в помощи, у нас не было сомнений, – мы похватали наши копья и поспешили на выручку. Обогнув выжженную нами долину грибов, где теперь лишь местами торчали обугленные остовы гигантских поганок, мы достигли дальнего берега. Там мы все стали свидетелями невиданного зрелища: двое матросов со всех ног мчали к нам по пляжу, заваленному сухими водорослями, а их по пятам преследовал монструозный краб, отставая не более чем на пяток морских саженей.

А я-то думал, что краб, встреченный нами перед прибытием на остров – это какое-то непревзойденное чудо природы; но это отродье превышало положенный крабам размер, наверное, втрое. Казалось, что за нашими парнями гонится огромный оживший стол. Более того, несмотря на свою чудовищную массу, монстр пробирался через водоросли куда резвее, чем от него ожидалось. Он мчал боком, воздев одну из мощных клешней почти на дюжину футов в воздух.

Как нашим ребятам удалось увернуться от этого урода и выбраться из моря на твердую почву долины, где они смогли прибавить скорости, знать не знаю. Неожиданно у одного из бегущих нога запуталась в водорослях, он споткнулся и упал лицом вниз, совершенно беспомощный, да так и оставался лежать. Еще одно мгновение – и он бы погиб, если бы не отважный товарищ, смело кинувшийся на монстра с двадцатифутовым копьем наперевес. Насколько я смог разглядеть, копье попало примерно на фут ниже огромного нависающего панциря, защищавшего крабу спину; благодаря Провидению он сумел поразить чудовище в одно из самых уязвимых мест. Получив удар, громадный краб перестал за ними гнаться и вцепился в рукоять копья клешней. Он выдернул копье и переломил пополам – с легкостью, как соломинку. К тому времени, как мы подбежали к мужчинам, тот, что споткнулся, снова был на ногах и повернулся, чтобы помочь своему товарищу; но боцман выхватил у него копье и сам прыгнул вперед, потому что краб бросился теперь на второго матроса. Однако он не пытался повторить удар в тулово, а сделал два быстрых выпада, метя в стебельчатые глаза твари – и уже через секунду краб съежился, беспомощно подогнув лапы, а потом начал бесцельно водить по сторонам огромной клешней. Мы видели, как корчится от боли монстр, но боцман заставил нас всех отойти от него подальше. Тот паренек, что нанес первый удар, рвался побыстрей покончить с чудовищем, выкрикивая в боевом задоре, что из этой ходячей табуретки выйдет отличный ужин; но боцман сказал, что даже будучи смертельно раненой, эта махина способна натворить еще много дел, и лучше держаться от нее подальше.

– Приглядись к его челюстям, сынок, – бросил он. – Акулья пасть – и та дружелюбнее выглядит. Он оставит тебя без рук, если ты его недооценишь.

После этого случая боцман запретил матросам ходить за устрицами.

– Вам полезнее и спокойнее будет взяться за снасти и попробовать словить немного рыбы с во-о-он того безопасного уступа. – Он указал на склон утеса, на чьей вершине мы обустроили лагерь. – Дерзайте. – Повернувшись к нам спиной, он вернулся к починке лодки.

Незадолго до того, как вечерние сумерки опустились на остров, боцман прекратил работу и сказал нашим ребятам, к тому времени уже натаскавшим в наш лагерь топлива для костра, чтобы они далеко не уходили и помогли ему спрятать полные бочонки с водой – их мы решили не волочь наверх из-за большого веса. Тотчас несколько матросов приподняли борт, а остальные закатили под него бочонки; потом боцман положил туда же брусок, так и не обтесанный до конца, и шлюпку опустили. Мы надеялись на то, что ее вес защитит от посягательств любого чудища наши жизненно необходимые запасы.

Сумерки сгущались; стоило поспеть в лагерь еще до наступления полной темноты. Неимоверно устав, мы мечтали о сытном ужине. Взойдя на вершину холма, мы увидели наших ребят, тащивших в снастях огромную рыбину, чем-то смахивающую на золотистого каранкса[43]. Они сказали, что уже собирались доставать сеть и уходить восвояси, как вдруг улыбнулась удача поймать такого здоровенного зубастика.

– Чешуя здоровая, в пасти чисто – значит, годится, – заключил боцман, осмотрев улов. Матросы тут же выпотрошили рыбину и сели чистить ее от чешуи. Кстати сказать, рыбина эта хоть и была похожа на каранкса, все же им точно не являлась – во рту у нее было полным-полно страшных зубов, не таких, как у своего двойника. Их предназначение я понял лучше, когда увидел содержимое ее желудка, где не было ничего, кроме свернувшихся кольцами щупалец кальмаров и каракатиц. Этой нечисти несметно много водилось среди водорослей! Поворошив содержимое желудка рыбины, я отметил, какими длинными и толстыми были иные щупальца; впечатленный, я мог только предположить, что эта конкретная рыба, надо думать, отчаянный боец – способна успешно атаковать монстров, чья масса бесконечно больше, чем у нее самой.

Пока готовился ужин, боцман велел Джорджу и Ремусу растянуть запасной парус на двух толстых стеблях тростника, чтобы сделать защитный экран от ветра. Здесь, на холме, ветер дул до того сильно, что того и гляди был готов разметать наш костер во все стороны. Задача выпала несложная, потому что как раз немного подальше от нашего бивака – и аккурат с наветренной стороны костра – проходила одна из трещин в плато. Именно в ней парни и закрепили опоры, так что совсем скоро костер наш был надежно отгорожен.

Вскоре ужин был готов, и я нашел рыбу очень вкусной, хотя и несколько грубоватой; но это было не повод для беспокойства при таком пустом желудке, как у меня. Здесь следует заметить: с этого дня в течение всего времени нашего пребывания на острове рыбалка была для нас действительным подспорьем, помогая сберечь наши запасы провианта. Воистину, дай человеку рыбу – он будет сыт на день; научи человека ловить рыбу – он будет сыт всю жизнь! После вкусного обеда мы устроились с комфортом и закурили. Оказавшись на такой высоте, никакого нападения мы не боялись, окруженные глубокими пропастями с каждой стороны за исключением той, что спереди. Лишь только мы покурили и немного отдохнули, как боцман назначил часовых охранять наш лагерь – беспечность была этому деятельному человеку глубоко противна.

Наступала ночь. К тому времени мрак еще не поглотил остров, но уже с трудом можно было различить объекты, даже находящиеся на весьма близком расстоянии. Настроение мое располагало к одиноким думам, так что я отошел недалеко от костра, на подветренную сторону вершины холма. Здесь я долго расхаживал взад-вперед, думая о всяком и попыхивая трубкой. Вдруг мое внимание что-то привлекло, и я всмотрелся вдаль, за темнеющую линию горизонта. Почему-то в этот момент я вспомнил о тех людях, чьи корабли застряли среди этой бесконечной плантации, и мои мысли как-то сами собой перешли на одинокое судно, видневшееся в полумраке. Тогда я представил, какой жестокой должна быть смерть всех тех, кто находился на его борту, и с еще большей силой сердце мое охватила печаль. Всех, кто был там, наверняка убил голод; а ежели не голод, то какой-нибудь демон моря, еще одно из сонма гнусных порождений коварной вотчины Нептуна. Эти думы закручивались в моем сознании в темный, беспроглядный и безотрадный омут, но боцман, тихонько подойдя ко мне сзади, вдруг огрел меня тяжелой ладонью по плечу.

– Ступайте к костру, добрый сэр, – произнес он насмешливо, но дружелюбно. – Нечего здесь торчать – отбросьте ко всем чертям тоску и уныние.

Кто не с нами, тем уж не помочь – и в том, что их нет, нет и вашей вины!

Что и говорить, морской волк обладал поразительным чутьем на перемены настроения у вверенных ему людей. За это, да и за многие другие вещи, я начал еще больше уважать его. Ему я мог доверять почти во всем, и его суровая забота как никогда обнадеживала. Тем не менее его слов было явно недостаточно для того, чтобы понять его истинное отношение ко мне, хотя тогда я тешил себя надеждой, что оно были именно таким, каким казалось.

Я вернулся к огню. До моей вахты, назначенной на полночь, оставалось еще долго, так что я залез в палатку, собираясь немного поспать. На лежанке из самых мягких пучков сухих водорослей госпожа Дрема пришла быстро, и в ее сладостных объятиях я даже не услышал, как окликнул боцмана часовой. Однако оживление, охватившее наш стан, все равно меня растормошило – я приподнялся с импровизированного травяного ложа и понял, что лежу совершенно один в опустевшей палатке. Подбежав к выходу, я поднял глаза на занявшую небо яркую луну – в предшествующие две ночи грозовые тучи надежно скрывали ее от нас. Влажная духота отступила – ее унес ветер вместе с облаками. Все это я отметил практически подсознательно, ибо в эти минуты больше всего волновался о том, где мои товарищи и что заставило их так спешно покинуть палатку. К счастью, выбравшись наружу, я почти сразу увидел их: они собрались группой на возвышенности с подветренной стороны холма. Я не стал кричать им, поскольку не знал, грозит ли нам сейчас какая-то опасность; тихо подбежав к боцману, я спросил шепотом, что за тревога всех подняла. В ответ он молча показал рукой вдаль, в раздолье водяных полей, заросших водорослями.

Я всмотрелся в тускло освещенные луной бескрайние, призрачные просторы, но не увидел поначалу ничего – не сразу нужный объект попал в поле моего зрения.

За плотными завесами разросшихся водорослей… за странными, мелко дрожащими глыбами, напоминавшими непомерно огромные напластования студня, в безнадежной своей заброшенности дрейфующие по поверхности моря… там, где и быть не могло быть никакой жизни… свет! Еле заметный огонек! Несколько секунд я смотрел на него неотрывно, во все глаза. Не сразу до меня дошло, что источник света находится на борту застрявшего среди водорослей старого судна – того самого потерпевшего крушение парусника, на чей корпус я с такой грустью взирал всего несколько часов назад и об ужасной судьбе чьей команды размышлял с жалостью и печалью. А теперь – вот так чудо! – в иллюминаторе одной из кормовых кают (так мне, во всяком случае, казалось, хотя обманчиво яркий лунный свет не позволял разглядеть во мраке даже очертаний корабля) горит свет. Зажженный человеческой рукой – в этом нет сомнений!

С той самой минуты и до наступления утра никто из нас не смог сомкнуть глаз. Кроме того, мы еще сильнее развели костер и расселись вокруг него, чувствуя сильное нервное возбуждение, словно в предвестии какого-то чуда. При этом мы то и дело вскакивали, чтобы посмотреть, горит ли еще этот свет или уже погас. Примерно через час с того момента, как я впервые его увидел, свет пропал, но это еще больше подтверждало тот факт, что такие же жертвы морской стихии, как и мы, находятся всего в полумиле от места нашей стоянки.

А потом наконец-то наступил день.