Кузница гудела жаром, будто внутри сидел дракон, который только и умел, что дышать огнём. Каменные стены закопчены, крепкие балки, на которых держалась крыша, давно почернели от дыма и времени, под сводами висели связки инструментов, цепи, старые клинки. У входа стояло корыто с водой, мутной от ржавчины и окалины.

Бородатый кузнец в кожаном фартуке, мокрый и красный от жара, размеренно бил молотом по наковальне. В клещах он держал заготовку кирки — раскалённый докрасна кусок металла, который росчерками искр отвечал на каждый удар.

Черный Волк вошёл тихо. Пламя дрогнуло, когда он перекрыл свет, и его тень, вытянувшись, прошла по стене.

— Приветствую тебя, Каллин, — сказал он.

Кузнец остановил руку, молот завис в воздухе. Он медленно поднял усталый взгляд.

— О… не ждал тебя, — пробурчал он. — Пришёл, надеюсь, заказать добрый меч?

Черный Волк хмыкнул, глядя на кирку в клещах и спокойно дыша раскалённым воздухом кузни, проговорил:

— А ты, Каллин, я смотрю, теперь мастеришь всякую ерунду для земледельцев и рудокопов. Как низко пало твое мастерство.

Кузнец отложил молот, бросил заготовку в корыто, и вода взвилась паром, шипя, как змея. Он снял с гвоздя грязную тряпку, вытер мокрый лоб и подбородок.

— А что делать? — проворчал он. — Заказы для Имперской гвардии мне теперь не дают. Эти чёртовы новые законы… Теперь оружие для солдат куется в имперских кузницах. И невдомек тем, кто пишет бумаги, что там сплошь криворукие мастеровые. Оттого и мечи выходят… что лосиные рога — тупые и громоздкие.

Он снова вытер лицо и тяжело вздохнул.

— Эх… было время… — сказал Каллин и посмотрел на Черного Волка, будто вспоминая, какие клинки когда-то выходили из-под его рук.

— Мне нужно два топора из валессарийской стали, — проговорил Черный Волк. — Знаю, что у тебя были два готовых. Ты их не продал?

Кузнец прищурился, его взгляд стал тяжёлым.

— Нет, не продал. И тебе не продам, Черный Волк.

— Я дам хорошую цену.

Каллин мотнул бородой так, что капли пота слетели на земляной пол.

— Нет. Не продаются. Это… скажем так… моё вложение на чёрный день. Дела идут всё хуже и хуже, и когда-нибудь… — он сжал челюсти. — Когда совсем станет худо… А эти топоры из года в год только дорожают. Нынешние мастера таких уже не сделают, уж точно не в Вельграде. И по сравнению с тем дерьмом, которое они теперь называют оружием, эти топоры не назвать иначе, как посланием богов.

— Так уж и богов? — прищурился Черный Волк. — Я, конечно, имею представление, Каллин, каков ты — отличный оружейник. Знаю тебя много лет. Но с чего ты взял, что ты лучший из всех нынешних мастеров?

Слова Черного Волка были ни чем иным, как попыткой сбить цену. В глазах его не было сомнения, он знал наверняка, что Каллин и вправду лучший кузнец во всем Вельграде.

Каллин вздохнул, провёл ладонью по мокрой шее.

— Может, и не лучший, — пробормотал он, как будто читая мысли Черного Волка, — но дело не во мне. Материал… вот в чем секрет, из которого они сделаны… это даже не валессарийская сталь. Хотя она — лучший оружейный металл на земле. Это другое…

Черный Волк нахмурился.

— Какой-такой материал? Что за диковинная сталь?

Каллин понизил голос. В кузнице и так никого, кроме них, не было, но он подошел ближе.

— Небесный камень.

Черный Волк приподнял брови.

— Небесный камень? Светящийся железный камень, какие падают на землю?

— Он самый, — кивнул Каллин. — Я достал один из них… Из него я выковал меч и два топора. Меч я когда-то, по глупости, продал за гроши… дурак был… до сих пор жалею. А вот топоры — здесь. И могу тебя заверить… лучше оружия нет во всей Империи.

Каллин прямо смотрел на него черными глазами, а подбородок его будто сам собою медленно двинулся вверх. Черный Волк хмыкнул.

— Ну так продай.

— Ты оглох, что ли? — опустив голову, буркнул Каллин. — Я же сказал — нет.

Черный Волк улыбнулся чуть шире, но взгляд остался цепким.

— Ну хоть взглянуть можно? Просто посмотреть.

Кузнец закатил глаза.

— Ладно… полюбуйся.

Он достал с пояса связку ключей, отпер массивный железный ящик в углу. Крышка скрипнула, выпуская запах масла и металла. Каллин выудил промасленный свёрток, бережно положил на дощатый стол и развернул ткань.

Перед Черным Волком лежали два топора.

Не сияющие, не искрящиеся бирюзовым светом небесного железа. Они не были украшены даже резьбой или орнаментом.

Обычные. Самые обычные боевые топоры валессарийского образца.

Черный Волк пробурчал:

— Хм… Но выглядят… как обычное оружие.

И только мастер заметил едва заметную дрожь воздуха над лезвиями — словно металл дышал.

Каллин бережно поднял один из топоров, будто держал дитя. Подошёл к чурке, на которой валялся железный пруток. Толстый и добротный, для оград подобные делают. Положил пруток ровнее, ухватил топор поудобнее и махнул.

Вжух! Пруток перерубило пополам. Оба обрубка отлетели в стороны.

— На-ка, смотри, — сказал кузнец, протягивая лезвие ближе к свету. — Ни единой зазубрины. Ни скола. Он не тупится вообще.

Черный Волк наклонился и потянулся к топору. Каллин хмыкнул и отдёрнул топор назад:

— Эй, стой. Не советую трогать лезвие. Сам не заметишь, как до кости рассечёшь.

— Да я аккуратно, — буркнул Черный Волк.

Он едва-едва провёл подушечкой указательного пальца по кромке.

И сразу на коже выступила алая капля.

Черный Волк поднёс руку к глазам, разглядывая тонкий разрез, будто от шёлковой нити.

— Удивительно… — пробормотал он. — Ты прав, Каллин. Это лучшие топоры в Империи.

— Ну всё, посмотрел — и хватит, — сказал кузнец, тут же заворачивая оба топора обратно в промасленную ткань. Движения у него были торопливые, но бережные.

Черный Волк уже хотел что-то сказать, когда услышал лёгкое шуршание. За стеной кузницы что-то скрипнуло, мелькнула чья-то голова в проеме и мгновенно исчезла.

Он резко обернулся.

— А это кто там у тебя? — спросил он, нахмурившись, и положил руку на рукоять кинжала.

Каллин лишь ухмыльнулся:

— Свои. Не волнуйся. Моя охрана, если вдруг какой-то умник решит, что меня стоит ограбить.

Кузнец при этом расплылся в широкой довольной улыбке. Черный Волк прищурился:

— Плохо же ты обо мне думаешь, Каллин. Никто тебя грабить не собирается. Я предлагаю тебе хорошую цену.

Он вытащил из-за пояса тяжёлый кожаный мешочек. Монеты внутри глухо звякнули, судя по всему, там было много солидов.

Каллин лишь отмахнулся.

— Убери деньги, Черный Волк. Не продаются топоры. Не продаются, я сказал.

Черный Волк помолчал немного и тихо произнес:

— Они нужны для битвы в День урожая. Понимаешь, Каллин… у меня новый чемпион. Я много повидал бойцов, а этот… он особенный. Он может победить того, кого ему приготовили на День урожая. А приготовили ему в этот раз нечто особенное. Нутром чую.

Кузнец приподнял бровь.

— А кого ему приготовили? И кто твой чемпион? — прищурился Каллин.

— Варвар, гельд Севера, — сказал Черный Волк. — А кого приготовили — не знаю. Такого нынче не скажут никому. Только вот стены моей арены вдруг кому-то показались малы — их начали делать выше. Укреплять. Будто там будут биться сами демоны.

Он тронул пальцами блестящую в свете огня, словно вороново крыло, стриженую бороду.

— Я не против подлатать арену за счёт казны, но ты же понимаешь… Император у нас нерасточительный. Просто так деньги вкладывать не будет.

Кузнец нахмурился. Черный Волк медленно выдохнул:

— Есть одно предположение. Но я не могу тебе его сказать.

— Скажи! — кузнец наклонился к нему, глаза блеснули любопытством. — Я никому, ни слова.

Черный Волк на миг отвёл взор к огню, словно стараясь напитаться его силой.

— Такие стены нужны лишь для одного, — произнёс он веско. — Чтобы удержать единственного бойца во всей Империи. Схорна Безликого.

— Схо… Схорна⁈ — выдохнул Каллин и перекрестился по-своему, кулаком по груди. — Да они с ума посходили! Пускать в город бедовище! Нет, Волк, нет!

Высказанная, догадка словно обрела плоть и встала между ними. И в этот момент из-за двери раздался тонкий, возбуждённый голос:

— Варвар будет биться против Схорна Безликого⁈

В кузницу вбежал мальчишка. Худой и взъерошенный, с родинкой над верхней губой.

Каллин взвыл:

— Будемирка! Цыц! Взрослые говорят!

— Отец! — пацан подпрыгнул от волнения. — Это же он! Варвар, что меня спас! Я тебе рассказывал! Он меня спас!

Кузнец моргнул.

— Тот самый? Тот… — он смерил Волка долгим взглядом. — Значит, он?

— Да, — кивнул Черный Волк.

— Отец, прошу! — Будемирка уперся руками в стол. — Продай ему топоры! Пусть варвар выживет! Мы же придём смотреть его бой!

— А ну! Не вмешивайся! — оборвал его Каллин. — Без тебя разберусь. Ну-ка… марш! На рынок. Купи… кувшин молока и хлеба.

Кузнец вытащил серебряный солид и швырнул сыну. Тот ловко поймал монету худыми пальцами прямо в воздухе, но всё ещё стоял, не уходя — ждал ответа.

— Ну что… продашь? — спросил он жалобно, опустив взгляд.

— Сгинь с глаз! — рявкнул Каллин, махнув рукой. — Разберусь без тебя!

Пацан вздохнул, сжал кулак с солидом и вышел. Его шаги удалялись, шаркая по каменной дорожке.

Кузнец почесал бороду. Потом сжал руки в кулаки и остановил взгляд на наковальне. Смотрел долго, тяжело, будто уговаривал сам себя. Потом поднял взгляд на Черного Волка и неохотно буркнул:

— Сколько дашь?

Черный Волк открыл мешочек, и звон монет сразу заполнил кузницу. Он пересыпал солиды в ладонь, прикидывая вес.

— Ну… учитывая, что это особый сплав… — протянул он, внимательно считая. Золотые солиды перекатывались меж пальцев, серебряные он отделял в сторону, медные даже не удостоил вниманием. — Штучная работа… я могу дать…

— Да идёт всё в драконий зев! — вдруг рявкнул Каллин, махнув рукой. — Забирай так.

Черный Волк поднял голову и удивленно уставился на кузнеца.

— Даром?

— Забирай, пока я добрый, — проворчал кузнец, устало выдыхая. — И не вздумай предлагать мне за это деньги.

Черный Волк медленно закрыл мешочек, спрятал за пояс и кивнул.

— Спасибо, Каллин.

— Не нужно мне твоё спасибо, — буркнул кузнец. — Это спасибо варвару. Сын у меня один…

Он нахмурил брови и посмотрел в глаза Черному Волку:

— Дай мне слово, что эти топоры точно до него дойдут. До варвара.

Черный Волк выпрямился.

— Слово Черного Волка, — сказал он.

И оба знали — это слово стоит куда дороже любого золота.

* * *

Во внутренний тренировочный дворик нас начали выводить уже на следующий день. Но на арену — ни шагу. Говорили, что её перестраивали к большому представлению, приуроченному ко Дню урожая. Каменотесы стучали молотками сутки напролет. Внутри стены доносился глухой грохот, будто там, внизу, строили не арену, а тюрьму для какого-то древнего демона.

Прошло несколько дней. Я привык к жизни здесь. Дни текли один за другим, похожие друг на друга, как куриные яйца у одной наседки: утренняя кормёжка, тренировка, обеденная кормёжка, снова тренировка, вечерняя похлёбка, сон.

И так — по кругу.

Наставник ко мне почти не подходил. Держался в стороне, будто я болен какой-то заразой. Наверное, чувствовал, что его мастерство до меня не дотягивает. От этого он мрачнел ещё больше.

Я же делал своё. Тело должно быть готово. Деревяшки — не топоры, но мышцы отрабатывают всё, что нужно. Удары, перемещение корпуса, правильная стойка. Всё это годится и в настоящем бою.

Я не молчал, я подсказывал и другим кругоборцам, где они ошибались. Как держать дистанцию. Как не раскрывать себя. Куда ставить стопу, чтобы не провалиться вперёд.

За это наставник каждый раз награждал меня взглядом, будто больше всего желал швырнуть мне в голову чем-нибудь тяжёлым. Он, видно, считал, что я забираю его хлеб.

Ха! Какой у раба хлеб?

Я жалованья не получаю. Через меня его работа только легче становилась. Правда, кругоборцы удивлялись — никто и никогда им не подсказывал. Здесь, по всему видать, каждый сам за себя, каждый — будущий труп на арене. Кто-то раньше, кто-то позже.

Помогать друг другу? Да кому это пришло бы в голову?

Но я пошатнул этот порядок. Как и тогда, на арене, отказавшись прикончить Скальда.

Людское мнение о варварах — что мы дикари, звери — вдруг словно бы треснуло, будто это была скорлупа или же старый горшок. Совсем на миг, но треснуло. Ведь дикарь, по их понятиям, не должен спасать ребёнка. Дикарь должен душить, рвать, кидаться на прутья, пока его не забьют камнями.

А я взял — и спас мальчишку. Для них это стало открытием. Для кругоборцев тоже. Даже власть предержащие, небось, почесали затылки. Мир у них чуть сдвинулся, всего на пальцевую ширь, но всё же.

И теперь, когда мы тренировались во дворике Стены, я чувствовал на себе эти взгляды.

Не ненависть или презрение. Скорее — непонимание, смешанное с интересом.

«Может ли дикарь быть не зверем?» — спрашивали их глаза.

Я знал ответ. Они — пока нет. Сомневались.

Черный Волк снова вошёл во дворик — как и всегда, быстро, почти неслышно. Руки его были заняты тяжёлым свёртком из мешковины, туго обтянутым бечёвкой.

— Варвар! Иди сюда.

Я подошёл. Он присел на корточки, осторожно опустил свёрток на землю, так мягко, будто клал туда ребёнка. Бечёвка спала, мешковина развернулась.

— Вот, — сказал Черный Волк. — Это тебе подарок от кузнеца. Мастер-оружейник Каллин, запомни это имя.

Я нахмурился.

— Не знаю таких.

— Тот пацан, которого ты спас на арене — сын кузнеца, — хмыкнул Волк. — Каллин хотел поблагодарить. Вот и всё.

Я глянул на топоры. Темноватый металл, странный отлив, ни единого украшения. Совсем не похожи на валессарийскую работу.

— Что за топоры? — спросил я. — Не похоже на работу мастеров Валессарии.

— Конечно, не похоже! — вскинулся Черный Волк, а потом добавил, уже тише: — Эти клинки сделаны из небесного камня.

Он поднял один топор за рукоять, и восхищенно уставился на него.

— Ты, наверное, и не слышал про такие. Откуда тебе знать, варвар? Тебе повезло, как никому. Эти камни падают с неба. И почти все сгорают, не достигая земли. Но если такой упадёт… считается, что тот, кто найдёт его, получает силу. Настоящую мощь.

Я кивнул.

— Слышал, — сказал я. — Но в наших краях это, скорее, легенда. Народ, бывает, говорит о разном.

Черный Волк посмотрел на меня с прищуром.

— Хм. А ты, я смотрю, совсем не глуп. Скажи… все варвары такие, как ты?

— Это неважно, — ответил я, умолчав о том, что у себя в племени я был единственным, кто умел читать и знал хоть что-то из наук Империи.

Я взял топоры в руки. Ладони сами легли на рукояти, будто сомкнулись в рукопожатии со старыми друзьями. Я сделал первый взмах. Металл прошил воздух с глухим свистом. Потом второй. Третий. Четвёртый.

Тело помнило движения. Топоры были тяжелее привычных, но ложились в руки отменно. Я вращал запястьями, менял хват, разворачивал клинки.

Свист топоров в воздухе стал ровным, словно песня.

Все кругоборцы разом перестали сражаться палками. Кто-то обернулся. Деревяшки повисли в руках. Рты приоткрылись.

— Ничего себе… — пробормотал кто-то в стороне.

Даже Нур не шелохнулся. Только Скальд из Драгории стоял, сжав челюсти. Его маленькие глаза смотрели исподлобья. Взгляд стал будто каменным. Он видел, как внимание людей перетекало от него ко мне, медленно, как ручей в низине.

Я остановился. Опустил топоры. Поднял один, посмотрел на лезвие.

— Интересно, — сказал я. — Форма, длина, вес. Всё сделано с умом.

Я повернул клинок, всматриваясь в сталь.

— Осталось проверить остроту.

— Не вздумай проверять пальцем, — усмехнулся Черный Волк и поднял руку, показывая засохший порез. — Я уже попробовал. Хватило.

Я подошёл к ящику с оружием, вытащил оттуда старый деревянный щит — из тех, что давно пора отправить на дрова. Подкинул его вверх быстрым движением и рубанул топором в воздухе.

Щит разлетелся надвое, будто был сделан из хлебной корки, а не из плотной доски.

Кругоборцы дружно ахнули.

— Неплохо, — сказал я.

А про себя подумал: «Вот так подарок!»

Но восторгаться вслух не собирался. Пусть Черный Волк не думает, что я ему обязан. Он — рабовладелец. Я — узник.

— «Неплохо», — передразнил Черный Волк. — Да это лучшие топоры в Империи.

— Пусть будет так, — ответил я спокойно. — Однако мне нужно тренироваться именно ими. Чтобы привыкнуть. Чтобы пальцы срослись с рукоятью и я чувствовал топор.

— Ты белены объелся, варвар, — пробурчал Черный Волк, но без злобы. — Ещё кого покалечишь. Или убьёшь.

— Значит, нужно обернуть клинки воловьей кожей, — сказал я.

Я снова нагнулся к ящику и вытащил ещё один старый щит, весь потрёпанный, обтянутый кожей. Сдёрнул кожу одним рывком, обмотал ею лезвия топоров, а вокруг топорища стянул пеньковой верёвкой.

— А ну… попробуем, — сказал я и оглядел кругоборцев. — Кто против меня? Не бойтесь, удары лишь обозначу.

Первым вышел Рыжий Бор, тот самый, что всегда гоготал и любил шутки.

Он подался вперёд, выставив щит, да ткнул в меня деревянным мечом. Долго ждать не пришлось. Я сделал первый взмах, просто отвёл его удар, не вложив силы. Но даже этого «касания» хватило: топор легко рассёк воловью кожу его щита, будто её и не было.

Рыжий отшатнулся, но я уже шёл вторым ударом. Обозначил рубящий по щиту. Лишь обозначил, а щит треснул пополам. Топор прошёл по дуге дальше и царапнул рыжему руку.

Кровь сразу выступила тонкой полоской.

— Ай! — вскрикнул он, отпрянув.

Я удивлённо посмотрел на топор, обмотанный кожей.

Кожа на лезвиях уже была словно паутинка.

И я понял, что эти топоры… не просто оружие. Держать их в руках — все равно что держать молнию, огонь небесный.

— Нет, таким способом его не сдержишь, — сказал я, глядя на разодранную воловью кожу. Она висела на лезвии, как мокрая тряпка.

— А я тебе про что говорю, — отозвался Черный Волк, хмыкнув. — Таким оружием только убивать.

— Значит, буду отрабатывать удары без соперника, — сказал я. — Придётся рубить воздух.

— И правильно, — кивнул Черный Волк. — Воздух единственный, кто от тебя не сдохнет.

* * *

Вечером, когда мы сидели в кормильне, к нам подошел Воробей. Как всегда, веселый, с довольной ухмылкой. В руках он нёс две глубокие глиняные миски.

— Держите, — сказал он, выставляя миски передо мной и Рувеном. — Горячее, как сердце влюблённой трактирной разносчицы.

В мисках была простая, но очень сытная еда: густая перловая каша, сваренная на бульоне с кусками баранины. Жирная, тягучая и пахнущая дымом. Поверх — ломоть поджаренного хлеба, впитавший аромат бульона.

Просто. Но после дневных тренировок, когда машешь и машешь тяжелым оружием, считай, как пир.

Воробей сел рядом, азартно заговорив:

— А вчера я, значит, в трактир зашёл… ну, как обычно… там один горец начал надо мной смеяться. Мол, детям место дома, а не на лавках в трактире. Иди, малец, к мамкиной сиське! А я ему и говорю…

— Ты говорил, что можешь достать вещи из-за Стены. Это правда? — перебил я его бахвальство.

Повар мигом умолк, выпрямился, как попрошайка, учуявший монетку.

— Конечно! — оживился он. — Что вам нужно?

Я повернулся к Рувену:

— Колдун, объясни ему.

Рувен втянул воздух, огляделся, и тихо, почти шёпотом, начал перечислять. Негромко, но достаточно ясно, чтобы тот мог услышать каждое слово:

— Корень барсучьего лопуха… две щепотки золы храмового лотоса… медный купорос… порошок из плавников сушёного сома… это все купишь в обычной лавке, но самое главное, нужно найти…

— Ой-ой-ой… — перебил Воробей, вдруг побледнев. — А это… для чего?

— Не твоего ума дело, — осадил его Рувен.

— Но это же… — заикнулся парень, — всё сплошь штуки для… колдовства… Так?

— Не так, — Рувен придвинулся ближе и ткнул ему пальцем в грудь, — не штуки для колдовства, а ингредиенты для алхимии. Запомни. И не болтай лишнего.

Воробей сглотнул.

— Если проболтаешься… сам голову потеряешь. И нас подставишь, — добавил Рувен шёпотом.

Парень кивнул так резко, будто боялся, что одна только мысль о лишней болтовне уже может вызвать беду. Он оглянулся по сторонам, ссутулился, спрятал руки за спину и прошептал:

— Химия, не химия, колдовство… — забормотал Воробей, глядя на нас круглыми глазами. — Это же одинаковое преступление. Нет… я такое не смогу. Давайте я вам лучше достану… ну… что-то другое? Что радовать будет!

Он развёл руками.

— Я могу принести… э-э-э… сытники с мясом из лавки у ворот… сладкий мёд в глиняных плошках… кувшин эля… тёплые шерстяные носки… целебные свечи из несгораемого воска, чтоб вам не в темноте сидеть… — тараторил он. — Там есть такие… от дурного глаза, от бессонницы, от порчи, от геморы…

— Ты дурилка или притворяешься? — вспыхнул Рувен, сходу прерывая его. — Тебе сказано: вот это, вот это и вот это надо.

Он ткнул пальцем в воздух, будто заново перечисляя ингредиенты.

— Записывай!

— Я… я… — замямлил Воробей.

— Хотя постой… Не записывай! — осёкся Рувен, видно, поняв по-своему, о чем думал тот. — Писульку твою найдут — возьмут тебя за жабры. А когда тебя припрут, ты нас всех выдашь. Станешь петь, как петушок поутру. Запоминай! Запоминай, говорю!

И Рувен снова медленно, чуть ли не по слогам перечислил ему всё одно за другим.

Воробей покраснел до ушей.

— Ой… ну я не знаю, где я всё это куплю.

— Глянешь на тебя, а будто ты вылупился неделю назад, — покачал головой Рувен. — И вправду, будто малец. Походи по знахарским лавкам. Поспрашивай. Там наверняка торгуют контрабандным товаром. Только аккуратно, будто просто интересуешься. Товар ходовой, хоть и запрещённый.

— Ну я… не знаю… — мялся Воробей. — А для чего вам всё это?

— Не твоё дело! — буркнул Рувен.

— Да ладно, — сказал я. — Расскажи. Может, тогда охотнее поможет.

Рувен вздохнул, развёл руками так, будто сдавался.

— В общем так, — сказал он. — Я хочу усилить клинки Эльдорна.

— Усилить? Как это… сделать их… тяжелее? — удивился Воробей.

— Точно дурилка, — простонал Рувен. — Наоборот. Легче. Прочнее. Острее. Чтобы разрезали, как ветер просторы.

— А-а-а… — протянул Воробей. — Ну так это ж и будет колдовство!

— Какая тебе разница, — огрызнулся Рувен. — У тебя что, пальцы отвалятся, если принесёшь, что нужно? Так что? Поможешь?

Воробей почесал макушку, волосы торчали побуревшей соломой.

— Я постараюсь… конечно постараюсь… — промямлил он. — Наверное… это всё дорого стоит…

— Мы тебе потом отдадим, с процентами, — лукаво улыбнулся Рувен. — Слыхал про такие? Если Эльдорн победит с помощью оружия, которое мы усилим… ты сам говорил. Помнишь?

— Ну да… ну да… говорил… — пробурчал Воробей, опустив глаза. Видно было, как у него внутри борются тяжёлые мысли, будто он обдумывал не задание, а собственную судьбу. — Ладно… я всё запомнил.

— Точно запомнил? — прищурился Рувен.

— Ну… вроде, да… — и тут же виновато поёжился.

— «Вроде» — это не ответ, — проворчал старик. — А ну, повтори.

Воробей оглянулся по сторонам, пригнулся над столом и зашептал так тихо, будто боялся, что стены умеют слушать.

* * *

Знахарская лавка воняла терпкими травами, мускусом и прогорклым медом. Помещение было тесным, низким, округлой формы, будто её вырубили в стволе огромного дерева. По стенам — полки, уставленные склянками с мутными жидкостями, мешочками, высушенными корешками, черепами зверей, связками перьев, амулетами на кожаных шнурах. Вдоль потолка свисали пучки трав, уже высохших до ломкости. По углам разместилась паутина, словно старые сети рыбака.

За прилавком сидел старик в длинном одеянии — золотая вышивка ещё держалась, но блеск давно сошёл, орнамент потускнел, края потерлись. Видно было: дела у хозяина лавки не очень. Когда-то он процветал, торгуя колдовскими ингредиентами, а теперь полки пылились, склянки обрастали серым осадком, словно к ним давно никто не прикасался.

Воробей вошёл робко, переминаясь с ноги на ногу.

— Доброго вечера, благостин, — проговорил он.

Хозяин лавки поднял взгляд. Медленный, и усталый. Одного этого взгляда вполне хватило, чтобы оценить посетителя: худой, бледный, из одежды — ничего, что намекало бы на солиды.

«Жирного клиента из тебя не выйдет», — читалось в глазах торговца. Максимум, что спросит, это микстуру от кашля из болотного дольника или дешёвые благовония, которыми мальчишки мажутся, думая, что девицы начнуть прыгать на них, как чайки на стаю ставриды, вышедшей к поверхности.

— Чего хотел? — проскрипел старик, еле размыкая губы.

— Подскажите, пожалуйста… — Воробей сглотнул. — У меня не совсем простой вопрос.

Он оглянулся по углам, будто ожидал, что там прячутся кромники или жрецы.

И только после этого прошептал:

— Мне нужна… бородавочная горечь молчаливой жабы.

Старик чуть приподнял бровь.

Воробей, будто боясь растерять всю храбрость, продолжил торопливо, почти не дыша:

— Немного паучьего яда… пещерного тарра. Порошок золы стылого цветка… и чернильную железу сквернолома. — И… — он вздохнул, — если будет… семечко стального плода.

Старик замахал руками так резко, что несколько подвязанных пучков трав зашевелились.

— Проваливай отсюда! — зашипел он. — Ты сам понял, что просишь? Это запрещено к продаже! Я сейчас позову стражу, и тебя бросят в яму!

— Я хорошо заплачу, — настойчиво повторил Воробей, сглатывая.

— Ты что, не слышишь, как лесной землерой? — проскрипел знахарь. — Нет у меня такого! И не было, не водилось никогда! Кто тебе вообще сказал?

Но Воробей, казалось, заранее приготовил речь и не намерен был отступать, пока не выскажет ее без остатка. Он шагнул ближе:

— Благостин… позвольте заметить, что ваши целебные снадобья… редко кто покупает.

Старик замер.

— Я заметил, — продолжил Воробей тихо, — что к вам заходят вовсе не хворые люди. А… особенная категория. Такие, что больше похожи на… алхимиков.

Старик подскочил.

— Ты ещё и следил за моей лавкой⁈ Прочь, сказал! Вон!

— Да, следил, — выдохнул Воробей и вытер вспотевшую ладонь о штанину. Глаза его всё же блеснули: — И если вы сдадите меня стражникам… боюсь, они начнут допрос. И я… я не смогу им врать.

Он на мгновение замялся, но продолжил твёрже:

— Я скажу, что видел подозрительных личностей в вашей лавке. И что они уносили что-то, пряча в кожаных сумах.

Старик напрягся. Губы вытянулись тонкой бледной ниткой, желтые глаза впились в парня. Взор уже был не злым, а стал тревожным.

Воробей ощутил, что попал в яблочко, и прибавил:

— А если вы мне всё это дадите… — он поднял руку. — То клянусь богиней Шторма, я буду держать язык за зубами. И никому ничего не скажу.

Он даже надул грудь, расправил плечи, стараясь выглядеть внушительно.

— На меня можно положиться! — добавил он. — Вы не смотрите на мою внешность.

Старик теперь щурился, разглядывая его заново. Уже не как мальчишку, а как потенциальный источник дохода — или беды.

— Да, — прибавил тогда Воробей тише. — Это ингредиенты для алхимии. Одному… очень важному человеку нужны. Имени не скажу.

На словах «важному человеку» старик подобрался.

— Важному человеку, говоришь? — шёпотом переспросил он. — И… сколько он платит?

— Достаточно, — уверенно ответил Воробей. — Достаточно, чтобы вы не остались в накладе.

Старик постучал по прилавку длинным пожелтевшим ногтем.

— Это всё стоит очень дорого, — наконец сказал он. — Особенно… семечко стального плода.

Воробей наклонился ближе.

— Сколько?

Старик поднял палец, будто вот-вот назовёт цену…

— Подойди ближе, — сказал старик.

Воробей нерешительно сделал шаг. И в тот же миг старик метнулся вперёд, схватил его за ухо и резко выкрутил.

— Ай! Больно! Отпустите! Что вы делаете⁈ — взвизгнул Воробей.

— Вздумал меня пугать, малахольный? — прошипел знахарь. — Думаешь, я первый день живу?

Он выхватил из-под прилавка тонкий кинжал и приставил к горлу Воробья. Лезвие холодно коснулось кожи, едва не прорезав её.

— Я сейчас скажу, что ты хотел меня ограбить. Пырну тебя в кадык, и ты сдохнешь от кровотечения, как мокрая курица.

— Я… я правда хочу купить! — захлебнулся Воробей. — Почему вы мне не верите⁈

Старик подержал кинжал у горла ещё мгновение, а после убрал.

— Ладно, — проворчал он. — Вижу, не отступаешь. И вижу, что действительно тебе нужно, верно, припекло кому-то. И что ты не подосланный, чтобы сгубить меня. Считай, проверку прошёл.

Он мотнул головой на занавешенный проход за своей спиной:

— Стой здесь. Ни шагу. И смотри у меня — ничего не сопри.

— Обижаете, благостин… Я не вор.

Лавочник фыркнул и исчез за плотной тёмной занавесью.

Пока его не было, Воробей, выгоняя шагами испуг, прошёлся вдоль полок. Что-то блеснуло сбоку, это был небольшой флакончик.

Он вдруг схватил его, даже не прочитав надпись. Вспотевшими пальцами сунул в карман. И тотчас сделал вид, что просто рассматривает паутину на черепе звероглаза в углу.

Через минуту знахарь вернулся. В руках его был небольшой пергаментный свёрток, перевязанный шнуром.

— Вот, — сказал он шёпотом. — Всё, что ты просил. На один алхимический ритуал доза рассчитана.

— А верно ли… Покажите… — начал было Воробей.

— С ума сошёл⁈ — прошипел лавочник и спрятал свёрток под прилавок. — Хочешь, чтобы кто-нибудь зашёл и увидел⁈ Давай деньги!

Он выставил ладонь, растопырив пальцы:

— С тебя девять золотых и пять серебряных солидов.

— Сколько⁈ — выдохнул Воробей.

— Только не говори, что явился за этакими делами без денег, — процедил лавочник.

— Конечно, есть! — выпалил парень.

Он достал из-за пазухи кожаный мешочек, набитый мелкими камешками, и ловко потряс им, будто внутри перекатывались солиды. Раскрыл мешочек, повернулся так, чтобы старик видел только его спину, а сам делал вид, что пересчитывает деньги.

— Но… у меня тут… немного не хватает, — промямлил он.

Старик сузил глаза:

— Сколько не хватает?

— Одного золотого… — чуть слышно сказал Воробей.

— Ладно, — проворчал лавочник. — Умеешь ты торговаться. Сделаю тебе скидку.

— Ой, простите-простите, благостин! — вскрикнул Воробей, встрепенувшись. — Я ошибся… У меня… двух золотых не хватает…

Старик ударил ладонью по прилавку:

— Ты будешь покупать или нет⁈

— Да-да! Только… пожалуйста! Этот свёрток не убирайте! Я сейчас домой сбегаю, мигом вернусь и всё выкуплю! Прошу вас!

Старик прищурился, покачал головой:

— Что-то мне подсказывает… что ты хочешь обвести меня вокруг пальца?

— Нет! Нет, что вы! — запротестовал Воробей, тряся головой так ожесточённо, что казалось, она у него вот-вот отвалится. — Я принесу деньги! Всё принесу! Не убирайте этот свёрток! Я мигом!

И, не дожидаясь ответа, он развернулся и выскользнул из лавки.

Старик остался стоять, хмурясь.

Он спрятал свёрток под прилавок, глубже, чем прежде, пробурчал себе под нос:

— Ходят тут всякие… спрашивают, смотрят… а ничего не покупают… Так я скоро по миру пойду, пожалуй…

* * *

Через некоторое время в лавку вошёл уличный мальчишка, оборванец лет десяти.

«Что за день такой…» — подумал лавочник, нахмурившись.

— А тебе чего надо? — рявкнул старик. — Что тут забыл, безродный? А ну пошёл отсюда!

Мальчишка хитро глянул на торговца, но не двинулся. Прошёл вдоль полок, будто разглядывал товар.

— Ты что, не слышишь меня? — старик зло зыркнул. — Вон! Подачку не проси. Нищим не подаю.

Он свел седые брови и пробормотал вполголоса:

— Чтоб вас всех пещерная скверна забрала… босота подзаборная.

Но через мгновение подозрение кольнуло его в грудь сильнее раздражения. Лавочник прищурился.

— Ты что там прячешь в карманах? Эй! А ну покажи!

Мальчишка резко сунул руки в карманы, а те и правда были подозрительно оттопырены.

— Ты что… что-то уже украл⁈ — старик встал и шагнул из-за прилавка, намереваясь изловить сорванца.

Пацан дёрнулся, вытащил руку — и в этот миг из его одежды выпал маленький флакончик. Лавочник узнал его сразу — по особому стеклу, по пробке из коры бородавочника.

— Ах ты ворюга! — взревел он.

Мальчишка хохотнул коротко и дерзко — и тут же выскочил за дверь.

— Стой! Что ты там ещё украл⁈ А ну стой! — крикнул лавочник и, кряхтя, кинулся за ним.

Но возраст и больные колени делали своё. Сутулая спина не позволяла бежать так же резво, как пацан. Вот только жадность толкала вперёд. Он всё ещё надеялся догнать, ухватить за шиворот, обыскать мальчишку.

Торговец выскочил из лавки. Мальчишка не убегал далеко, почему-то остановился чуть поодаль, будто издеваясь, улыбался, поглядывал на старика, словно дразнил.

— А ну стой! — сипло выкрикнул лавочник. — Держите вора-а-а!

Но мальчишка юркнул в знакомые переулки, будто в воду нырнул. Старик попробовал поспеть за ним, но тот исчез за углом, оставив только шорох пыли.

— Ах, чтоб тебя Безликий прибрал… ворье треклятое… — выкрикнул лавочник, остановился и тяжело задышал, схватившись за грудь.

А пацанёнок уже скрылся. И лавочник не заметил главного. Когда он, тяжело дыша и ругаясь, выскочил из лавки, в дверной проём тихо, как ночной кот, скользнула другая фигура. Силуэт промелькнул быстрее, чем стрела степняка.

Ни один прохожий этого не увидел, все были увлечены выкриками лавочника:

— Держите вора! Вора держите!