Передо мной стоял огромный рогатый зверолюд — исполин в два человеческих роста, не меньше. Каждая его лапища была толщиной с мой торс, а из львиной пасти торчали клыки, по которым стекала тягучая, голодная слюна.

Его глаза… огромные, мутные, почти бесцветные, будто они никогда не видели света, будто мир для него всегда прежде был только тенью и мраком, и всё же поток солнечных лучей теперь не слепил его, не причинял боли.

Напротив, гигант рванулся вперёд, едва почувствовав, что над головой не каменный свод.

Он рывком бросился на прутья, бил их рогами, острыми на концах, как наконечники копий. Когти, длиной с мой локоть скрежетали по железу, под ударами оно опасно звенело.

Толпа ахнула разом, как одно огромное живое тело, содрогнувшееся от ужаса. По трибунам прокатился ропот. Все уже поняли, что это не просто зверь. Это — сам Схорн Безликий, и его выманили из бездны, и теперь собираются выпустить.

— Они что, думают, эти стены удержат его⁈ — прокричал кто-то неподалёку.

— Нельзя его выпускать! Нельзя! — подхватил испуганный женский голос.

Хоть стены арены действительно стали толще и выше в два раза, перекрыв нижние ряды трибун и сократив круг, хотя поверх этой каменной кладки ещё установили решётки — тяжёлые, из кованого железа… Всё же теперь, глядя на то, как чудовище бьёт клетку, как перекатываются под шерстью огромные бугры мускулов, все на арене ясно представляли — даже укреплённые преграды он перемахнул бы с такой же лёгкостью, с какой лев перепрыгивает через поваленное бревно.

Впрочем, он и был наполовину лев, наполовину человек, и еще одна его часть была бычьей. Некая адская смесь, порожденная самим миром тьмы. Львиная голова, человеческий торс, но покрытый шерстью, огромные витые рога тура, козлиная борода, — лохматая, свисающая до груди, она качалась при каждом его движении.

Он свирепел и был явно голоден. Его, похоже, держали без корма несколько дней перед боем. Чудовище рвалось из клетки так яростно, что толстые прутья начали опасно прогибаться под его натиском.

И какое-то мгновение никто не вмешивался: ни стража, ни кличмейстер, ни императорская ложа. Будто Схорну позволили выплеснуть ярость на ту самую клетку, что держала его десятки, сотни лет, и дали толпе понять, кого именно собираются выпустить против одного-единственного человека.

Но когда рев зрителей сменился тяжёлым, давящим гулом ужаса, когда люди на нижних рядах рефлекторно подались назад, а женщины на верхних прижали руки к лицам, императрица едва заметно взмахнула ладонью — коротко, властно.

Кличмейстер шагнул вперёд, вскинул руки и во весь голос проревел:

— Уважаемая, достопочтенная публика! Не волнуйтесь! Схорн Безликий будет посажен… на цепь! И только после этого выпущен! Вам ничто не угрожает!

Как только он произнёс эти слова, в стене, где прежде не было ни двери, ни щели, со скрежетом открылось небольшое оконце. Оттуда щитники вытянули наружу цепь — столь тяжёлую, что двое тянули её с усилием. Разматывали медленно, с трудом выворачивая витки из скрытого механизма в глубине стены. Цепь падала на песок тяжёлыми кольцами, похожими на гигантскую железную змею. На конце висело огромное кольцо с самозамыкающимся замком — дуга, которую нужно захлопнуть на поясе Схорна, и которая превратит древнего монстра в подобие цепного скальбера.

Что ж… если тварь будет на цепи, мне станет проще удерживать дистанцию. Можно маневрировать, уходить в сторону, не подпуская его вплотную.

Но я смотрел, как на песок ложатся всё новые огромные звенья, и понял: длина цепи слишком большая. С таким размахом он достанет меня почти из любого угла арены. А если цепь, как я уже догадался, намотана на вал и натянута так, что её можно втянуть назад в любой миг, то это сработает лишь в одном случае: если он попытается карабкаться вверх по стене.

Хитрая, предосторожность…

А тем временем я прикидывал, куда лучше ударить. В голову? Высоко. Не достану. В шею? Туда я тоже просто так не доберусь. Разве что в прыжке. Но в полете рубить несподручно, сильного удара не выйдет. А ведь наверняка не зря говорят, что шкура Схорна крепче самых прочных доспехов.

Разрубить колени, попробовать свалить его на землю? Тогда придётся входить в ближний бой, а лапы у него длинные, мощные, с когтями размером с моё предплечье. Он достанет меня за несколько шагов раньше, чем я подступлю на расстояние удара топором.

Чёрт… а мои новые доспехи из воловьей кожи… Я потрогал грудь. Да они не спасут. Стоит ему задеть меня хотя бы одним когтем — кожа расползётся, как переспелый гранат.

Но отступать было некуда: за спиной — стена, замок, клетки, щитники, хлыст Черного Волка. Нет такого исхода, в котором меня не настигли бы, не загнали в казематы.

Я прекрасно понимал, что мог бы развернуться сейчас, рвануть внутрь стены, срубить щитников одним махом, разнести их на куски, попытаться пробиться вглубь коридоров и дальше наружу, поднять мятеж — и сгинуть… Сгинуть не в схватке с древним чудищем, а в бою с людьми. В бою за свободу, честную и дикую, как ветер Севера.

Не для того ли я пережил бои, дорогу и вельградский торг? Не для того ли не умер, как мои сородичи?

Но я не шелохнулся, ждал. Почему-то выбрал битву с существом. Нет, не потому, что на меня были устремлены тысячи глаз, а кто-то и вовсе робко выкрикивал моё имя и с ужасом смотрел на Схорна Безликого. И не потому даже, что я уловил тревожный взгляд принцессы Мариэль, который она тут же отвела, точно опомнившись. И не потому, что Вархан Серрос и императрица Кассилия смотрели на меня с ненавистью, считая минуты в ожидании моей смерти.

Нет…

Я чувствовал, что если Варвар выйдет сейчас на битву с монстром… с символом Империи, если я шагну на песок арены не как раб, а как противник того, что веками внушало страх, то этим самым вызову дрожь в самом сердце империи. Даже если я не одержу победу, уже сам выход изменит порядок вещей, бросит вызов устройству самодержавия, архонтам, императору, силе, которой подчинялись города и земли. Я видел это в глазах простых людей: их взгляды горели.

— Эльдорн!.. Эльдорн!.. Эльдорн! — вдруг раздался мальчишеский голос, звонкий и потому слышный отовсюду.

Я поднял глаза на трибуну и увидел пацанёнка, того самого, которого я спас от гибели в прошлый раз на арене, и даже удивился, как он вообще попал на трибуны. Проход сюда в День урожая стоил огромных денег, а мальчишка — самый обыкновенный, не знатных кровей. Пригляделся. И увидел рядом с ним бородатого, хмурого и широкоплечего мужчину c красным лицом. Да, это, верно, его отец.

Тот, кому я обязан добрыми клинками…

И толпа, услышав голос мальца, подхватила:

— Эльдорн… Эльдорн… Эльдорн!

Звук нарастал, словно набегающая волна, и я почувствовал, как внутри меня поднимается буря. Та сила, что никогда не покорится никаким стенами и цепям.

Толпа скандировала и рукоплескала. А императрица Кассилия недовольно скривила бледные губы, наклонилась к стражнику и торопливо проговорила приказ прямо ему в ухо. Тот сорвался с места, домчался до кличмейстера и передал приказ.

Кличмейстер, мгновенно переменившись в лице, взмахнул руками и проревел так, чтобы заглушить пацанёнка:

— Уважаемая публика! Мы салютуем началу лунных игр в День урожая! Во славу Схорна Безликого! Во славу того, кто стоит на пороге тьмы, между миром света и миром подземелья, кто сохраняет границу, кто удерживает бездну!

Он орал всю свою длинную, торжественную речь о козлобородом чудовище, о великой роли Схорна в Империи, надеясь, что толпа подхватит его глупые выкрики и начнёт превозносить монстра, а не меня. Некоторые, конечно, подхватили, кто-то крикнул «Безликий!», кто-то поднял кулак в воздух, но всё равно пацан перекричал кличмейстера, и народ вновь подхватил именно моё имя.

Вот так вот: хотели устроить показательную казнь, обрядовый кровавый ритуал, а вышло, что люди сопереживают именно варвару.

Тем временем на арену вышли два десятка щитников с железными рогатинами. Они поставили их вперед, просунули сквозь прутья клетки и всем весом навалились, прижимая Схорна к стенке-решетке. Тот рвался яростно, когтями бил железо, согнул несколько рогатин, будто это были тонкие прутики, но постепенно его всё же прижали так, что тело уже не могло вывернуться.

Через прутья просунули то самое кольцо с самозамыкающимся замком и защёлкнули его на поясе чудовища, посадив того на цепь. Вроде бы, всё шло по плану устроителей.

Но тут произошло невероятное.

Щитники должны были открыть клетку и выпустить зверя. Но открыть не успели. Лишь только они убрали рогатины, как Схорн, почувствовав свободу, бросился на решётку с такой неистовой силой, что огромный замок, размером почти с человеческую голову, не выдержал удара. Металл треснул и развалился, куски разлетелись в стороны, как от глиняного кувшина, выпавшего из слабых рук.

И бестия, громыхая цепью, выскочила из клетки со скоростью урагана. Монстр смел нескольких щитников одним взмахом лапы, вскрывая их стальные доспехи, как скорлупу. Пронесся адским смерчем, оставляя за собой смерть.

Стражники бросились врассыпную, но Схорн настиг их за пару прыжков. Одному тварь снесла голову ударом лапы. Другого размолотила цепью, волочившейся за ним по песку. Третьего монстр бездны раздавил — просто наступил сверху, как на муравья.

— Натянуть цепь! — взревел кто-то из старших щитников.

Цепь тянулась за чудовищем, огромная лебедка бешено раскручивалась, давая ему всё больше свободы. Уже было ясно: ещё миг — и она вытянется на всю длину. Приказ так и остался криком. Бешено вращающийся вал с рукоятью никто не смог остановить, как ни пытались.

Меня Схорн пока не замечал. Я стоял у выхода из Стены, сжимая топоры, чувствуя, боевую дрожь в жилах. Решётка с грохотом захлопнулась за моей спиной. Щелкнул замок, отсекая меня.

Пути назад больше не было.

К решётке с той стороны уже припал старик Рувен. Он вцепился в железные прутья так, что костяшки побелели.

— Эльдорн… держись… — хрипел Рувен. — Бей его… переруби жилы на ногах… шкура у него толстая… обычное железо не берёт… но у тебя топоры из небесного камня… переруби жилы, Эльдорн…

Голос старика дрожал, будто он сам стоял со мной на песке.

Тем временем его металлическая привязь перестала удлиняться. Щитники, наконец, сумели ухватить рукоятку вала и начали накручивать цепь обратно. Звенья с лязгом втягивались в отверстие в стене. Схорн дёрнулся, обернулся, ударил когтями по цепи, но сталь выдержала. Тогда он ухватил её обеими лапами и дёрнул так яростно, что вал резко провернулся несколько раз, а щитники, крутившие рычаги, разлетелись в стороны. С той стороны стены донеслись их крики.

Схорн дернул снова. И снова. Он не мог разорвать цепь, но быстро понял: он может вытянуть её целиком.

И делал именно это.

Цепь вытянулась до конца — дальше уже некуда. Схорн не останавливался. С рыком он разбежался и дёрнул снова — и цепь, испуская звон и искры, оборвалась в месте крепления к валу.

Тысяча бестий! Эх… не очень прочно они её прицепили.

А тварь, гремя волочившейся цепью, уже рванула на трибуны. Я выскочил вперёд, ударил топорами плашмя друг о друга, чтобы отвлечь её звуком. Металл звякнул, звук эхом прошёл по арене. Схорн оглянулся на миг, глаза его дернулись в мою сторону, но он не пошёл на меня.

Звеня цепью, он нёсся дальше, к трибуне, туда, где находилась императорская ложа.

И именно там, только на нижних рядах, сидел малец с родинкой на верхней губе и его отец-кузнец. Я успел увидеть, как Схорн без труда перемахнул через первый ряд, преодолел укреплённую стенку, перелетел через решётку. Щитники пытались столкнуть его копьями, но от их тычков не было толку — зверь их не замечал. Толпа взревела от ужаса. Люди бросились бежать в стороны, кто сиганул вверх, кто вжался в пол, кто-то пытался пробраться к проходам.

Схорн же, перескочив решётку, мигом снес голову первому попавшемуся зрителю ударом лапы. Второму он наступил на грудь — хрустнуло так, что услышал даже я. Третьего он перекусил пополам — не останавливаясь, очень быстро и ловко продвигаясь по рядам. Он стремился выше, вглубь людских рядов. Зачем, я ещё не понимал, но на его пути стояли теперь тот самый мальчишка и его отец.

Я не мог допустить, чтобы они легли следующими.

— А ну, помогай! — рявкнул я, хватая обрывок цепи, что змеился за чудищем и ещё не сбежал с арены. Цепь была тяжёлая, едва слушалась. Но двое щитников, видя, что творится что-то невообразимое, бросились ко мне на помощь. Они уже понимали, что это не бой, а резня, и если не остановить чудовище сейчас, не только кругоборцы падут — погибнут сотни.

— К тому крюку! — приказал я.

Мы дотащили обрывок цепи к стене, где висел щит с гербом Империи Сорнель — пасть дракона, раскрытая над перекрещенными змеями. Я сбил герб топором, столкнув его в песок, втоптал, создавая площадку для ног, и на освободившийся железный крюк накинул звенья цепи. Рывок — цепь натянулась, но не соскочила. Схорн дёрнулся. Обозлился.

Я оглядел трибуны — повсюду кровь, некоторые зрители не встанут больше никогда. Но большинство людей успело убежать вверх или рассыпаться по сторонам, спасаясь кто как мог. Схорн рванулся снова, но цепь держала его. Он тянул её, но она надежно сидела на крюке.

Гул, рев, паника накрыли арену. Люди давили друг друга, пытаясь выбраться. Проходы запрудились в одно мгновение. Стражники окружили королевскую ложу плотным кольцом — те не пытались уходить: в давке это было бы самоубийством.

Все были в ужасе. Все — кроме одного.

Лишь один человек не боялся и даже улыбался, наблюдая за тем, как зверь рвётся с цепи, а арена превращается во вместилище кровавого хаоса.

Я заметил эту улыбку даже на расстоянии: надменная, холодная и слишком спокойная для того ужаса, что творился вокруг. Тот самый бледный, худой аристократ из королевской ложи не прятался, не жался к остальным членам императорской семьи, сбившимся в кучу. Он вышел из круга щитников и стоял в стороне, будто наблюдал манёвры войск с высоты горы, как полководец.

Все это я уловил за две секунды. Размышлять было некогда. Нужно что-то сделать. Крюк скрежетал и вот-вот грозился вывалиться из стены.

— Эй, ты! Безликий! — крикнул я. — Ты теперь на привязи, как бойцовский скальбер! Видишь этот крюк⁈ — я указал топором на стену. — Иди! Освободись! Попробуй! Я тебя здесь жду!

Щитники, что оказались рядом на трибунах, в первые мгновения ещё пытались остановить Схорна, но их копья и мечи не пробивали его шкуру. Обычное оружие было бесполезно, будто деревянные лучины, и они быстро это поняли. Даже под приказом уже никто не решался нападать. Несколько из них и вовсе побросали оружие, сорвали с себя доспехи и смешались с толпой, пытаясь спастись.

Двое всё же оказались смелее остальных. Они бросились на чудовище с копьями. Один даже сумел ткнуть его в грудь, но наконечник не вошёл — только отскочил. Через миг копьё было сломано, а самому стражнику Схорн одним движением челюстей откусил голову вместе с шлемом, второй лишился тела — Схорн полоснул его сверху вниз, от головы до колен, и внутренности вывалились на ступени трибуны.

Чудовище схватило цепь лапами и дёрнуло ещё раз. Крюк прогнулся, но пока ещё держал. Освободиться не получилось. Тогда Схорн рванул вниз, ко мне, громыхая цепью по ступеням, плодя под собой кровь и трупы.

— Эльдорн!!! Берегись! Прошу, будь осторожен! — крикнул Рувен, силясь протиснуть лицо между прутьями решётки.

Зрители, которые минуту назад лихорадочно неслись вверх по трибунам, вдруг остановились. Даже в своей панике они видели главное: чудовище возвращается на арену. Огромными и быстрыми прыжками оно неслось прямо на меня.

Толпа в ужасе замерла. Все взгляды были обращены на меня. И каждый понимал: когда я паду, если такое случится, кровь польётся рекой.

Бой давно вышел из-под контроля. Власть просчиталась. Тварь, предназначенная для поединка, убивала зрителей и стражников, превращая трибуны в кровавое месиво.

И единственный, кто сейчас стоял между ними и смертью — был я.

Я стоял, сжимая топоры в руках — приготовился и ждал. Схорн уже слетел со стены на песок, пружиня лапами, и сразу перешёл на бег — на четырёх лапах он двигался быстрее, чем скаковая лошадь, а массивная цепь, прикреплённая к его поясу, нисколько не мешала его движениям.

Я ударил в тот самый миг, когда зверочеловек попытался раздавить меня всей своей тушей, бросившись с наскоку. В этот момент Схорн был на четвереньках и попытался откусить мне голову — пасть раскрылась так широко, что туда могло войти полчеловека разом.

Я рубанул его по голове. Топор ударил в правый рог — твёрдый, как древняя порода камня. Лезвие моего топора, подарка кузнеца и плода работы алхимика, лишь высекло искры и скользнуло по округлой форме, не причинив зверю вреда, а я резко кинулся в сторону. Схорн врезался головой в стену арены там, где мгновение назад стоял я. Камни треснули, сыпанул песок.

Я откатился, поднялся на ноги, и в мутных глазах чудовища заметил тень удивления. Он не ожидал, что жертва уйдёт от смертельного броска. Его атака была слишком стремительной, слишком молниеносной, он привык, что этого достаточно, чтобы человек погиб сразу… а тут вышло иначе.

Он поднялся на задние лапы, словно бурмило, встал надо мной стеной и в два прыжка оказался рядом. Лапища взметнулась, длинные острые когти полоснули воздух совсем рядом. Один коготь зацепил кожу моих доспехов, прорвал воловью шкуру на плече.

В последний миг я успел отпрянуть назад.

И сразу нанёс ответный удар. Резкий взмах топора, бил я в лапищу.

Звон металла, словно о камень.

Я почувствовал, как лезвие встретилось с препятствием, а один отрубленный коготь перелетел через меня и упал на песок.

Схорн заревел и ринулся снова. Я уходил в стороны, уворачивался, пригибался, бил в ответ, прыгал, отскакивал. Лёгкость моих топоров не мешала движениям, тело работало само по себе, и силы во мне было достаточно, чтобы держаться.

— По рогам! — кричал Рувен. — Ударь ему по рогам! Отруби их! Его сила в рогах! Ох! Помоги нам, Матерь шторма!

Совет, может, был и верный, но вот дотянуться до этих рогов — другое дело. Несколько раз я ударил топором по лапам зверя, но серьёзного вреда не нанёс. Только рассёк шкуру. Я понимал: если вложить весь вес в один удар, то конечность можно перерубить. Но сейчас я больше уходил, отступал, отражал атаки, разил на ходу, чем бил изо всех сил.

Схорн оттеснил меня к краю. Его очередной удар я отбил топором, когти скользнули по металлу с резким звуком, который отдался в ушах. Меня отбросило назад, я упал на песок.

Тварь на миг нависла надо мной и ринулась. Ещё миг, и он меня разорвет.

Я схватил горсть песка и бросил прямо в морду — в пасть, в глаза. Схорн дёрнулся, зажмурился, его рывок сбился. Он рухнул туда, где я лежал мгновение назад. Я успел откатиться, и зверь ударил в землю так, что песок взлетел столбом, а яма под лапой получилась знатной — я провалился бы туда по колено.

Он тряс головой, пытаясь избавиться от песка, а я ударил со спины.

Раз! — по хребту!

Два! — по ребрам!

И в этот раз удары вышли сильными. Тёмная, почти чёрная кровь хлынула на песок.

— Демоны!.. — выдохнул кто-то на трибунах. — У него чёрная кровь…

— Да кто же он?

— Убей его, Эльдорн! Убей! — закричали люди.

Толпа уже не бежала и не металась. Они замерли, вцепились в сиденья и ограждения и смотрели на схватку, словно завороженные.

Они верили, что у меня есть шанс. У них есть шанс…

Тварь вскочила, но сразу же завалилась на бок. Рана давала о себе знать — он уже не был таким стремительным, и, когда поднялся, припав на одну ногу, заметно хромал, но даже так оставался быстрее любого человека. Он обернулся, дёрнул цепь — звенья упали с крюка. Теперь он снова свободен.

Теперь только он и я.

Он понял, что именно я стою между ним и императорской ложей. Почему он так стремился туда — мне было неизвестно, но не заметить этого я не смог бы. Схорн рвался туда, будто кто-то направлял его.

На этот раз я напал первым: сделал обманный замах топором, ушёл перекатом ему под лапы, и, проходя под ним, рубанул по лодыжке. Лезвие вошло глубоко, перерубив лапу на треть.

Есть!

Я прокатился под его ногами и оказался у него за спиной. Толпа взревела. Люди воспрянули духом.

Нога Схорна подкосилась, он завалился набок, но тут же поднялся на четвереньки — и даже в таком положении возвышался надо мной. Теперь он не вставал на задние лапы, а бился, как зверобык: наносил удары головой, рогами, пытаясь смять меня, пусть и сам при этом волоча раненую ногу. Но его скорость по-прежнему впечатляла.

Я сорвал с себя изодранную кожаную куртку-доспех и держал её в одной руке.

— Ну же! Иди сюда! Ну! — я махал перед ним курткой.

Схорн наклонил голову и бросился на меня. Я метнул кожанку в тот миг, когда он уже был на расстоянии нескольких шагов. Куртка едва не пролетела мимо, но зацепилась рукавами и повисла на рогах, закрыв ему обзор. Этого мгновения хватило: он потерял меня из виду, пронёсся мимо, а я шагнул в сторону, уходя от мощного удара и сопровождая его топором.

Бам!

Удар вышел сильный и точный.

Острие отсекло один рог, пройдя точно под его основанием — в единственном месте, где это было возможно. Он шлёпнулся на песок и увяз в нем. Схорн взревел и, не останавливаясь пошёл дальше по кругу, разворачиваясь на новый заход.

Лохмотья куртки слетели с его головы и упали на землю. Теперь он видел меня ясно. Глаза, налитые кровью, впились в меня. Он шёл прямо, не сворачивая. И мне стало ясно — уйти в сторону, снова обмануть чудище будет невозможно.

Решение я принял за миг: метнуть один топор.

Когда между нами осталось шагов десять, я занёс руку и бросил топор прямо ему в лоб.

Топор закрутился, полетел с жужжанием. Схорн среагировал мгновенно — отклонил голову, уходя в сторону, но не успел завершить движение. Лезвие достало плечо, разрубив ключицу. Он заревел, потерял равновесие, завалился и покатился по песку, вздымая тучи пыли. Я же набросился на него сверху со вторым топором и ударил изо всей силы.

Р-раз!

Удар двумя руками!

Что есть мочи!

Теперь я мог вложиться в удар полностью. Сейчас можно разрубить его шкуру, пока он лежит. Я бил снова и снова: распахнул грудину, перебил сухожилия на плечах. Я не останавливался, вкладывал в удары всё, что осталось.

Злость, страх, ярость, усталость — всё, что накопилось за последние дни.

Глаза Схорна были залиты кровью, песок забивал ему морду, он ничего не видел. Зверь рычал и вслепую, наугад бил лапами. На одной лапе половины когтей уже не было — я срубил их раньше.

— Отруби ему рог! Отруби рог! — крикнул Рувен, и в наступившей тишине его голос разнёсся по всей арене.

Я примерился, сделал вдох, замах — и ударил. Рог отлетел.

В тот же миг Схорн обмяк. Зажмурился. Казалось, его впервые ослепило солнце, заливавшее жарким светом арену. Он замер, истекая кровью. Вся его масса, ещё мгновение назад — воплощение силы и угрозы, теперь лежала на песке тушей, исполосованная ударами топора.

Из пасти текла темная кровь.

Я поставил ногу ему на грудь, поднял топор над головой и взревел. И это был крик зверя, звук, в котором смешались голоса моего рода, напряжение всех дней неволи, вся накопленная ярость.

Трибуны взорвались:

— Убей его, Эльдорн!

— Добей!

— Да здравствует Эльдорн — победитель Схорна!

А я уловил, что императрица передала очередной приказ. И через мгновение щитники уже двинулись ко мне.

Стражники полезли на арену, смелость вернулась к ним только теперь, когда зверь лежал поверженным. Их было много, они приближались, закрываясь щитами, переглядывались, шагали осторожно, и я понял: они хотят увести Схорна живым. Им приказано любой ценой сохранить жизнь чудовища, вытащить его с арены и вернуть в Гулкие Ямы.

Нет. Этого я не допущу. Символ имперской власти не должен подняться снова.

Я сжал топор обеими руками и крикнул так, что голос перекрыл весь гул арены:

— Тьма не должна выходить на свет! Так будет с каждым, кто покусится на мир света!

Почему я сказал это — я не знал. Слова пришли сами, будто кто-то вложил их мне в голову. И в этот миг перед глазами всплыло лицо наставника-Арха, его испытующий взгляд. Будто это были его слова. Так ли это было?

Толпа взревела так, что дрогнул воздух.

И я ударил.

Я вложил в этот удар всё.

Силу.

Ярость.

Все навыки и все уроки Севера, всю накопленную за время в Стене злость.

Удар был мощнейшим — так я ещё никогда не бил.

Топор одним махом прошёл через шею чудовища, будто высвобождая весь накопленный внутри меня огонь.

Отрубленная голова с обломанными рогами чуть прокатилась по песку, оставляя чёрный кровавый след.

Толпа взорвалась ревом и воплем тысячи глоток. В их голосах была ярость, восторг, благодарность… всё сразу.

Схорн Безликий был мёртв… а люди чествовали Варвара.