Привратник со всем почтением, даже пришаркивая от старания ногой, провел Дира Харсу, принца Валессарии, в покои императрицы.

— Дорогой Дир, присаживайся, — встретила его Кассилия с улыбкой. И вот редкий случай — на сей раз в этой улыбке действительно светилась искренняя теплота. — Вижу, ты чем-то озабочен?

— От ваших проницательных глаз, Кассилия, ничего не скроется, — улыбнулся в ответ Дир. И в ответной улыбке сквозила легкая грусть.

— Ну-ну-ну, рассказывай, что у вас с Мариэль случилось? Неужели ты не смог подобрать к ней ключик? Ты же знаешь ее с детства. Я не переживу, если вы не поженитесь…

— Вот об этом-то я и хотел поговорить, — тихо и вкрадчиво сказал Дир. — Мариэль девушка прямая… не может лукавить. И не может скрывать эмоции. Я увидел очень неприятную вещь.

— Какую же? — вскинула изящную бровь императрица.

— В ходе разговора она не раз упомянула предстоящие лунные игры на День урожая. И с каким-то грустным вздохом упомянула, что якобы там будет участвовать новый чемпион. Некий Эльдорн, варвар, гельд северных племен, о котором и я, признаться, слышал.

— Будет участвовать, да, и мы надеемся, он сгинет в схватке с нашим… лучшим бойцом. Пока это секрет, кто против варвара выступит, — сказала Кассилия многозначительно.

— Да, конечно… Но, уважаемая Кассилия, — сказал принц, — Слышали бы вы, с каким придыханием отзывалась об этом варваре Мариэль.

— Мальчик мой, ты что же это? — нахмурилась Кассилия, — Ревнуешь к какому-то варвару? Да он даже в подметки тебе не годится. Ты даже не ставь его рядом с собой. Посмотри, кто ты — и кто он.

Но принц Дир чуть склонил голову, мол, это не глупости, разговор серьёзный.

— У меня есть опасения… К чему все эти речи, скажу прямо — я чувствую у Мариэль некую влюбленность, романтизм. Понимаю, как это получилось: она, вероятно, нарисовала себе… образ варвара-победителя, эдакого непокорного бунтаря-дикаря, или даже образ героя. И боюсь, что, если так и дальше будет продолжаться, она… — принц осёкся и замолчал, подбирая слова.

— Говори же! Говори, Дир! — воскликнула императрица.

— Я боюсь, — произнёс принц, и голос его был ровным, но за этой ровностью угадывалось напряжение, — что если варвар и дальше будет участвовать в боях, побеждать, собирать овации толпы и творить то, что иные считают невозможным, то наша милая юная принцесса Мариэль может серьёзно им увлечься… или даже влюбиться.

— Влюбиться? — императрица вспыхнула и так резко дернулась, что из белых волос едва не выпала серебряная шпилька. — Нет, не может быть! Мариэль и это… чудовище?

Она подалась вперёд, ладонь легла на подлокотник, пальцы стиснули деревянную завитушку:

— Ничего, ничего, не беспокойся, дорогой Дир, этому дикарю недолго осталось ходить по земле. Наш боец… о, он сотрёт его в порошок, причём буквально, уже через два дня — на День Урожая.

— А ваш боец… и верно настолько хорош? — спросил принц, прищурив серебристые глаза. — Слава варвара пошла далеко, и если…

Императрица чуть замялась, но потом тихо, почти шёпотом, проговорила:

— Ладно, так и быть… тебе скажу. Он очень хорош, Дир. Он не просто хорош. Он бесподобен. Ведь дело в том, что он… практически бессмертен.

Уголки губ принца едва заметно дрогнули:

— Кто же он?

Кажется, он ожидал услышать очередную восторженную сказочку о новом кругоборце.

— Это Схорн Безликий, — только и произнесла императрица.

— Что? — Дир резко поднял голову. — Существо из Ямы будет биться на арене? Но как вы его туда доставите? И как вы…

— Это уже продумано, — уверенно перебила его Кассилия, поведя тонкой кистью в воздухе, будто задача была пустяковой. — Это детали. Всем этим занимается архонт войны Вархан Серрос. Самое главное — совет архонтов утвердил решение, и Таррелл Мирос, верховный жрец, не смог ему воспрепятствовать, хотя, надо сказать, пытался.

Она наклонилась немного вперёд, голос её стал ниже:

— Теперь Схорн Безликий, символ нашей Империи, выйдет на арену в День Урожая. Выйдет по нашему велению, и раздавит в решающей битве символ наших врагов, варвара, представителя тех самых северных племён, что так долго сопротивлялись нашей власти. И это будет не просто зрелище… это будет знак. Очень эпично, я считаю, и символично.

Она вздёрнула подбородок, и волна белых волос качнулась за спиной.

— Да… — протянул Дир, — это будет захватывающе. И докажет силу Империи.

Но он, в отличие от Кассилии Сорнель, не улыбался. Серебристые глаза его вспыхнули тревогой.

— Но… вы уверены, что Схорн победит?

— Что? — вскинулась императрица. — Ты сомневаешься? Дир, как ты можешь так говорить?

— Просто спрашиваю, — тихо ответил он.

— Схорн триста лет живёт в Гулкой Яме и ни разу не был побеждён, — твёрдо сказала Кассилия. — Множество воинов отправлялись туда, чтобы сразить его, и ни один не вернулся. Это живая легенда, древняя, как сам мир. Он хозяин той тьмы.

— Да, — не спорил Дир. — Но он живёт там. Внизу. В темноте. А если извлечь его наружу… на свет… под солнце, которого он никогда не видел… что будет тогда? Не ослабнет ли его сила? Ведь он — порождение тьмы. А оказавшись под солнцем… что будет с ним?

В зале на мгновение стало настолько тихо, что слышно было, как потрескивает фитиль в бронзовом светильнике.

Императрица резко поднялась с места и принялась ходить по комнате взад-вперед, теребя изящный кулон с крупным изумрудом, висевший на ее тонкой шее. Затем с раздражением сорвала этот кулон и небрежно бросила на туалетный столик.

— Вы уверены, что Схорн сохранит свою мощь и ярость, когда вы обнажите над его головой голубое небо? — не получив ответа, снова спросил Дир.

Он видел, насколько разволновалась императрица.

— О боги… — прошептала она, бледнея. — Об этом мы… как-то не подумали…

— А зря, — кивнул принц.

— Дир Харса, — уже совершенно официально произнесла императрица, взяв себя в руки, — ты очень вовремя это заметил. Воистину, не зря я поделилась с тобою этим секретом. Я даже… не знаю теперь, что предпринять. Нужно срочно созывать совет…

— Не надо никакого совета, — уверенно перебил её принц. — Есть одно средство… нужно наложить на Схорна заклинание тьмы. Это покрывало тьмы сделает его глаза непроницаемыми для солнечного света и защитит шкуру. Оно оградит его от воздействия небесного светила. Заклинание несложное — начальный уровень магии. Его сможет выполнить даже ваш придворный колдун. Поручите это ему.

— А действительно ли… есть такое заклинание? — неуверенно произнесла Кассилия, и эта неуверенность была для неё необычайной, редко когда она позволяла себе растерянность.

— Если бы я не знал наверняка, — ответил Дир Харса, — я бы вам не советовал.

Императрица кликнула привратника и велела немедленно привести придворного колдуна. Искать его долго не пришлось: через несколько минут в покои ввели маленького пузатого человечка, с виду скорее похожего на пекаря или трактирщика, чем на мага. У него не было ни бороды, ни длинных волос, короткая стрижка открывала взору круглую голову, и только сверкающий округлый знак на массивной золотой цепочке, висевший у груди, выдавал в нём заклинателя.

— Вот мой лучший колдун, — объявила королева.

Колдун склонился в глубоком поклоне.

— Скажи мне, Урсус, — обратилась к нему Кассилия, — мы собираемся выпустить Схорна Безликого на арену, но ты уже знаешь об этом, я тебе говорила. У нас возникло предположение, что солнце может его ослабить. Он ведь никогда не видел солнечного света. Может ли такое случиться?

Колдун размышлял лишь секунду.

— Да, ваше благостинейшество, — быстро закивал Урсус, и знак на его груди звякнул золотой цепочкой. — Вполне… более чем вероятно.

— И что же делать, Урсус? — спросила императрица, и, задавая этот вопрос, она скользнула глазами к принцу, незаметно дав ему знак: молчи, не вмешивайся, сейчас посмотрим, знает ли этот колдун то, о чём говорил ты.

Но Урсус, нервно тронув цепочку на груди, произнёс:

— Тут ничего не поделаешь, ваше благостинейшество… Лучше провести бой ночью… да, соблюсти время, чтобы солнечный свет не касался существа.

— Нет, — жёстко сказала Кассилия, — это недопустимо! Мы славим богиню плодородия именно в час, когда солнце стоит высоко, когда богиня сама наблюдает за нашими играми, и народ приносит ей дары и славу. А ночью… ночью не спят только демоны.

Она наклонилась вперёд, и от её голоса в покоях словно бы стало холоднее.

— Неужели нет выхода, Урсус? Подумай.

Колдун замялся, взгляд его заблудился, плечи опали, он заметно сник и, наконец, проговорил беспомощно:

— Я… не знаю…

— А вот мне подсказывают, — продолжила императрица, бросив быстрый взгляд в сторону принца, — что существует заклинание «покрывало тьмы».

— О… о таком я не слышал… — пробормотал Урсус. — Но… если это то, что я думаю… если отсечь солнечный свет от живого существа… это черная магия. Черная магия запрещена даже нам, имперским колдунам…

— Хорошо, — отрезала Кассилия, — я разрешаю тебе использовать черную магию. Один раз.

— Если бы я даже мог… — залепетал Урсус, — я не знаю, не представляю, как это выполнить, простите, ваше благостинейшество, но я понятия не имею, как создать это заклинание…

— А-а! Прочь! — рявкнула императрица. — С глаз долой!

Колдун начал беспорядочно кланяться, лепетать «простите», пятиться к двери, зацепился за ковёр, чуть не рухнул, но, столкнувшись со створками, наконец выбрался наружу и захлопнул дверь, словно спасаясь бегством.

Наступила короткая и беспокойная тишина.

Тогда принц Дир вдруг спокойно сказал:

— Мой колдун мог бы исполнить этот ритуал.

Императрица резко повернулась к нему.

— Что?

— У меня есть придворный колдун, — повторил Дир, глядя ей прямо в глаза. — Он сможет провести это заклинание.

Кассилия облегчённо выдохнула, будто сбросила с плеч тяжелый груз.

— Великолепно, Дир… И почему же ты раньше молчал?

— Ну… я не вмешивался в ваши повеления, великолепная Кассилия, — мягко ответил принц. — Но будьте уверены, мой маг справится. Я предупреждаю только об одном: заклинание действительно принадлежит к черной магии. Тут ваш Урсус прав.

— Мне всё равно, — воскликнула императрица, отбрасывая сомнения. — Хоть самой наичернейшей! Главное — результат. Приведите мне своего колдуна, дорогой Дир.

— Хорошо, он придёт в полночь, — сказал Дир спокойно, уже поднимаясь. — Сам прибудет к Гулким Ямам. Он человек своеобразный, никто никогда не видел его лица, оно всегда скрыто под маской. Но в полночь он появится там. И у него будет вот этот знак.

Принц выставил руку. На ладони лежал серебряный амулет в форме лунного месяца.

— Амулет Луны, — нахмурилась императрица. — Знак ночи.

— Это просто безделушка, украшение, — поспешил заверить Дир. — Никакой магической силы. Но ведь нам нужен опознавательный знак, и этот вполне подойдёт. Передайте охране Гулких Ям, что носителя этого амулета нужно пропустить.

— Конечно, — кивнула Кассилия. — Я позову художника, он нарисует копию знака и передаст страже.

— До встречи, Кассилия, — поклонился принц и вышел.

Когда дверь за ним закрылась, императрица повернулась к туалетному столику, подошла, наклонилась. На столешнице лежали несколько золотых гребней, коробочка для пудры, серебряная шкатулка… Она пошарила рукой, нахмурила брови и снова провела по гладкой поверхности, будто не веря собственным глазам — легкая подвеска с изумрудом, которая только что при разговоре так мешала ей и которую она швырнула на этот самый столик, отсутствовала.

«Странно… — подумала она. — Куда она могла запропаститься? Только что лежала здесь…»

Она наклонилась, заглядывая на пол. Может быть, она просто слишком яростно бросила несчастную подвеску? Но украшения там не было.

«Ну и бог с ней. Найдётся — хорошо. Нет — закажу ювелиру новую».

* * *

Принц Дир тем временем шёл по коридору дворца и, проходя мимо покоев короля, замедлил шаг. Он остановился, будто ждал чего-то или кого-то.

Наконец, дверь опочивальни императора чуть скрипнула, и вышла горничная, молодая девушка с корзиной постельного белья, которое она только что сняла с ложа государя. На ней был простенький передник, волосы перехвачены сзади в аккуратный хвост. Служанка ступала тихо, глаза её были опущены, как и подобает делать, когда рядом важные особы.

— Какая красота… — протянул Дир едва слышно, но так, чтобы она подняла взгляд.

Девушка не поверила, что эти слова предназначались ей, и на мгновение даже остановилась от неожиданности.

— Какая естественная… и глубокая красота, — мягко сказал принц, улыбнувшись так, что любое сердце могло дрогнуть. — Я восхищаюсь вами.

Горничная вспыхнула до кончиков ушей, опустила глаза, и улыбка смущения робко дрогнула на её губах.

— Что? — растерянно пролепетала девушка, опуская взгляд ещё ниже. — Простите, благостин… не понимаю вас…

— Ну же, не стесняйся, поставь корзину, — мягко проговорил принц. — Посмотри на меня.

Она послушно опустила корзину, и Дир лёгким движением ласково взял её за подбородок, словно поднимая дорогую вещицу, всмотрелся в её лицо — простое и нежное, удивительно чистое в тусклом свете коридора.

— Я велю своему художнику нарисовать ваш портрет, — сказал он негромко. — Вы не против, надеюсь? И разумеется, не бесплатно. Я заплачу вам… за беспокойство.

— Мне… мне заплатите… за мой же портрет? — выдохнула девушка в восхищении.

Щёки её вспыхнули, глаза засветились, и она уже смотрела на принца иначе — не как на далёкую неприкосновенную величину, словно бы на яркую звезду на небосклоне, которую всё равно не достанешь, а как на человека, который вдруг увидел в ней то, чего не видел никто.

Слова, улыбки, внимание важных персон — всё это для неё было чем-то несбыточным. Другие служанки тоже на неё почти не смотрели, разве что бросали короткие взгляды, когда она приносила бельё или воду. Лишь по вечерам в трактире, куда она ходила помогать отцу, мужчины — пьяницы, гуляки, постоянные завсегдатаи — смотрели на неё, и даже слишком навязчиво, грубо, похотливо. Она давно привыкла, что замечают её только такие.

Но теперь сам красавец принц Дир Харса — предел её юношеских мечтаний — говорил ей тёплые слова, улыбался, смотрел прямо в глаза, и от этого можно было забыть все на свете. Даже собственное имя.

Принц продолжал что-то говорить: о художнике, о том, что придёт слуга и уточнит время, но девушка уже не слышала, стояла зачарованно, хлопая глазами, и в душе её возникало наивное, робкое ожидание. А вдруг он позовёт её в сад или… или подарит букет, пусть даже не драконьих роз, а самых обычных, собранных тут же, у дворцовой стены.

И именно в эту секунду, пока она утопала в своей растерянной радости, рука Дира скользнула в корзину с бельём, точно и аккуратно, будто это было обычным жестом, и вытащила оттуда носовой платок императора — маленькую вещицу, что лежала среди сложенных простыней. Платок быстро и незаметно исчез в кармане камзола. Принц щёлкнул пальцами, вскинул артистичный, почти рассеянный взгляд к потолку и воскликнул:

— О боже… я совершенно забыл: у меня важная встреча. Я вынужден удалиться!

Он легко помахал ей и уже шагнул прочь.

— Я согласна… — прошептала девушка вслед, будто боясь, что он уйдёт, не услышав.

Дир остановился, обернулся, приподнял бровь:

— На что согласна?

— На портрет… чтобы художник нарисовал… бесплатно согласна, — сказала она тихо, улыбаясь.

— Замечательно, — кивнул принц. — Жди художника.

И, не задерживаясь ни на мгновение, скрылся за поворотом коридора, оставив девушку стоять с горящими щеками. Корзину в руках она держала так, будто и вовсе про неё забыла.

* * *

Ночь в районе Гулких Ям казалась особенно черной, будто сама тьма стекалась сюда со всех окраин Империи. Здесь не видно ни луны, ни звёзд, и казалось, что даже если на небе и было бы светило, тучи неизменно собирались бы именно в этом месте.

Повозка, запряжённая черными, широкогрудыми лошадьми, остановилась у ворот подземелья. Кучер молча спрыгнул на землю и почтительно распахнул дверь чёрной кареты.

Из кареты вышел человек, на груди которого висел серебристый полумесяц на цепочке — знак, которого здесь уже ждали.

— Колдун, — пробормотал бородатый щитник, стоявший у ворот, опершись о копьё. — Тот самый, про которого говорили.

— Угу… чёрный весь, как вороново крыло, — шепнул другой, помоложе.

— Тише, тише, — одёрнул его старший. — Говорят, у колдунов слух, как у кошек. Услышит тебя.

— Да и пускай слышит, — хмыкнул второй. — Не жалую их. Моя бы воля — запретил бы к демонам. Не знаю, почему император держит при себе этих мракобесов.

— Осторожнее со словами…. Превратит ещё тебя в мерзкую жабу, — хохотнул старший.

Тем временем колдун подошёл ближе. На голове у него был глубокий капюшон плаща, легкий тряпичный шарф закрывал нижнюю часть лица, а глаза были спрятаны за странной маской, так что ни одной черты разобрать не удавалось. Образ выходил настолько чуждым и потусторонним, что щитники непроизвольно выпрямились.

— Меня должны ждать, — произнёс колдун свистящим шепотом, и было заметно, что произносить слова ему отчего-то тяжело.

— Конечно, благостин, проходите, — щитник быстро наклонил голову. — Нас предупредили. Позвольте только взглянуть на ваш амулет.

Колдун медленно поднял руку. Старший сравнил серебряный полумесяц с рисунком на дощечке, выданной из дворца.

— Тот самый знак, — кивнул он, убедившись. — Я провожу вас до места.

Они двинулись по гулким скальным коридорам. Щитник шагал впереди, факел качался в его руке, освещая стены, и каждый раз, когда он оглядывался, чтобы убедиться, что колдун идёт за ним, его пробирала дрожь, потому что шагов этого человека он не слышал вовсе. Колдун будто не шёл, а плыл в темноте, не касаясь земли.

Несколько раз за весь путь щитник оглядывался, каждый раз видя ту же бесшумную фигуру в маске, и каждый раз вздыхал с изумлением и настороженностью, но продолжал идти.

У одного из поворотов он снял со стены факел и протянул его колдуну:

— Тут дальше темнее будет… возьмите.

— Мне не нужен свет, — тихо ответил колдун, даже не подняв руки. — Я обойдусь и так.

— Ну… как знаете, — пожал плечами щитник и пошёл дальше, уже не пытаясь понять, кем именно был этот человек. Он знал одно, но уж это наверняка — его нужно проводить в самый низ, в сердце Гулких Ям.

Чем больше они шли, тем больше воздух наполняла вонь. Смрад шёл из ямы, из той самой огромной, широкой, абсолютно чёрной пасти, что открывалась в конце последнего зала, там, где пол обрывался так резко, будто сама преисподняя разверзла зев и ждала каждого, кто осмелится подойти к краю.

— Я дальше не пойду, — сказал старший щитник. Руки, стискивающие факел, стали чуть влажными, он вытер ладонь о штанину. — Там… логово Схорна Безликого. Тут делайте всё, что хотите, но к самому краю я бы и вам не советовал подходить. Мало ли… оступитесь, сорвётесь…

— Спасибо, — ответил колдун. Улыбка угадывалась только по оттенку хриплого голоса, потому что лица его всё равно не было видно под маской и тканью.

— Как тебя звать? — спросил он.

— Меня зовут Альд, благостин, — ответил стражник.

— Ты свободен, Альд.

— Я там, подальше подожду… назад ведь нужно вам будет, — упрямо сказал щитник.

— Я найду дорогу сам, — возразил колдун.

— Простите, благостин… но не велено. Я всё-таки вас провожу, когда закончите.

— Хорошо. Как скажешь, щитник Альд, — сказал колдун.

Щитник дергано кивнул, торопливо зашагал прочь и вскоре исчез за стеной. Колдун же подошёл к самому краю, присел на корточки, будто разговаривал с кем-то на уровне глаз, и замер.

Из глубины донеслось недовольное сопение, а потом низкое урчание. Пасть ямы дышала.

— Тише, тише, друг мой, — произнёс колдун.

Он стянул капюшон, сбросил шарф, поднял руку и снял маску, и в тусклом свете факела стало видно лицо принца Дира Харсы. Серебристые глаза, чёрные волосы, тонкий шрам на щеке — он не прятал истинное обличие перед бездной, в которую никто из обычных смертных не осмелился бы взглянуть.

— Я твой союзник, не гневись, — мягко проговорил он. — Тебе уготовано доброе испытание, почётная битва. И ты должен победить.

Он наклонился ниже, почти шепнул:

— Только битва будет проходить среди белого дня.

Древний монстр внизу снова заурчал — низко, глухо, будто понимал, что ему говорит этот человек.

— Да-да, не удивляйся, — продолжал принц. — Ты увидишь небесное светило впервые за многие сотни лет. И я уверен, что оно тебе не понравится. Чтобы ты не стал слабым, я проведу небольшой ритуал. Ты должен подчиниться. Принять его. И впустить в себя. Только тогда он подействует.

Схорн будто всё понял: рык оборвался, сменившись тяжёлым, низким, ожидающим сопением.

— Вот и прекрасно, — выдохнул чёрный маг.

Он достал из потайного кармана мешочек, раскрыл его, протянул ладонь над краем ямы и высыпал прямо в бездну тёмный порошок. Дуновение внизу, словно ожив, подхватило крупинки. Принц сдул порошок в пропасть, лёгкое облачко потекло вниз, будто живое.

Он начал говорить на языке, который ни один человек, кроме магов, не понимал: слова текли, как вода по камню, переставал даже слышаться голос — оставалась только вибрация.

И после…

После в глубине ямы показалось тонкое свечение, очень странное, мертвое, словно сама тьма светилась изнутри.

И Схорн затих, будто огромная туша под землёй задержала дыхание, принимая заклинание. Воздух над ямой дрогнул и будто осел.

Но на этом колдун не остановился, он вынул из потайного кармана подвеску с изумрудом, ту самую, что исчезла со стола императрицы, затем достал носовой платок императора. Он почти и не посмотрел на них, скомкал оба предмета в руке и, не задумываясь, бросил вниз — туда, где клубилась тьма. После этого пробормотал ещё несколько фраз на непонятном языке, в котором слышался шипящий ритм старых заклятий, и, наконец, сказал:

— Все готово.

Он помолчал, будто бы ждал ответа, потом наклонился над ямой и продолжил своим, уже не искаженным голосом:

— Да, ты увидишь солнце, но оно нисколько тебя не замедлит и не ослабит, тьма защитит тебя, как панцирь. Но в тот же миг, когда свет коснётся твоей шкуры, ты будешь обязан убить тех, кто носил вещи, что я тебе сбросил, людей, связанных с этими предметами, и всех, кто только встанет у тебя на пути.

Свечение внизу дрогнуло, словно чудище шевельнулось.

— Это будет, прежде всего, твой противник — варвар, — произнёс Дир Харса. — Возможно, рядом будут стражники, охрана, императорская сила, но ты должен убить их всех, растерзать, смести с пути. И достичь цели.

Принц наклонился ещё ниже, шёпот его стал ледяным:

— Твоя цель — разорвать, проглотить, уничтожить тех двоих. Ты их учуешь по запаху. Найдёшь легко. Ведь ты и во тьме видишь вещи, что они носили. Это твои жертвы. Твоё задание. И ты его выполнишь… иначе умрёшь от той печати, что я наложил тебе на душу.

Схорн утробно заурчал — звук прошёл по камню, как подземные толчки землетрясения. Неясно было, возмущается он или отвечает согласием.

— Не беспокойся, — добавил Дир уже совсем иным голосом — юным, живым, беспечным, таким, какой слышали в Валессарии и Вельграде. — Ты всё выполнишь. Ты сможешь. Ты силён, как целая армия, и уж расправиться с горсткой людей на арене — дело для тебя лёгкое.

Черный маг поднялся, стряхнул пыль с полы плаща, спрятал мешочек в карман, натянул обратно маску, поднял капюшон и, не оглядываясь, двинулся прочь по тёмному коридору.

И тут из тёмного закутка показался старший щитник — тот самый, что привёл колдуна к яме. Он шагнул в круг тусклого света от факела, кашлянул в кулак и, переминаясь с ноги на ногу, проговорил:

— Благостин… позвольте спросить.

— Говори, — прохрипел Дир, искажая голос почти до неузнаваемости.

Сегодня это давалось ему хуже обычного, хриплый низкий тембр он умел изображать мастерски, но сейчас каждую фразу приходилось буквально выдавливать из горла. Магии тут не было, лишь его личное умение имитировать голоса.

— Я хотел лишь уточнить, благостин, — продолжил щитник, — что это такое вы бросили в яму.

— Я… ничего туда не бросал, — ответил колдун.

— Ну как же, — нахмурился стражник. — Я видел… что-то вроде цепочки блеснуло… и… белого платка. А уговора такого не было. Мне нужно получить дополнительное разрешение, я обязан уведомить старшего, что вы… бросили туда предметы. Простите, но у меня… не было распоряжений на этот счёт.

— Да, ты прав, — сказал Дир, сохраняя чужой голос. — Делай, как знаешь. Доложи, что нужно. Только я действительно ничего не бросал. Платок я швырнул на пол. Говорил же. Рядом с ямой.

— Позвольте, благостин… — тихо сказал щитник. Необходимость исполнить служебный долг взяла верх над страхом. — Не сочтите за наглость… но покажите, пожалуйста, мне тот платок, который… вы не бросили вниз. Чтобы я был спокоен.

Колдун медленно похлопал себя по карманам, пошарил в складках плаща и воскликнул раздражённо:

— Видимо, я его и обронил там. С пола не поднял. Пойдём, посмотрим вместе.

— Как скажете, благостин… — ответил стражник и пошёл следом.

Они подошли к краю. Камень под ногами был влажный, в щелях блестели капли.

— Вот же он, — сказал колдун, указывая пальцем в темноту. — Смотри внимательнее.

— Где? — щитник прищурился.

— Ну что ты… совсем слепой? — прохрипел колдун чужим голосом. — Вот же, подойди ближе.

Щитник шагнул вперёд, наклонился, и в этот миг Дир сделал быстрый, выверенный рывок.

Его ладонь упёрлась стражнику в спину. Сильный толчок и…

Стражник, успев издать только сдавленный выкрик, сорвался и полетел вниз. Доспехи грохнули о камень, раздалось эхо, а затем — рык, хруст ломаемого металла и тяжёлое, влажное и гулкое чавканье.

— Эх, что же ты такой нерасторопный… — уже своим собственным голосом насмешливо сказал Дир. — Придётся сказать твоему старшему, что ты так стремился показать мне Схорна и яму, что потерял всякую осторожность… вот и шлёпнулся прямо в логово к охраняемому существу.

Если бы не повязка и маска, закрывающие половину лица, было бы видно, как губы принца растянулись в мерзкой улыбке, и как тонкий шрам на правой щеке вспыхнул тусклым красным светом, будто под ним проходила живая жаркая жилка.

Дир был доволен собой до предела, упиваясь мыслью о том, что вскоре займёт трон Империи, женившись на осиротевшей после «несчастного случая» принцессе Мариэль, и станет самым могущественным правителем на земле.

Ведь Империя — это лишь начало. От неё как лучи расходятся дороги к десяткам государств, что до сих пор не подчинились Вельграду, и все они — будущие его трофеи.

Он даже усмехнулся про себя. Подумать только: ещё совсем недавно он был готов довольствоваться лишь троном Валессарии, жениться на принцессе, занять трон и управлять маленьким вассальным королевством, платить мзду Вельграду, склонять голову перед императором.

— Какой же я был глупый, — прошипел он сквозь зубы и зло ухмыльнулся в темноте.

Среди камней всё ещё эхом отдавался хруст костей человека, упавшего в яму.

* * *

— Готов? — спросил я Рувена, когда очередная тренировка уже подходила к концу.

Последняя тренировка перед Днём Урожая, праздником во имя Богини Плодородия, которую так почитали в Империи — и перед лунными играми.

Весь город, как любил повторять Воробей, гудел о том, что Варвару уготован специальный, особый противник, непобедимый. И потому, говорил он, все места на трибунах были раскуплены ещё неделю назад — народ жаждет зрелища.

Я не знал, кто именно станет моим противником, но если слухи ходят такими волнами, то, как говаривал Арх, дыма без огня не бывает. Значит, на арене мне придётся туго. А умирать там мне совсем не хотелось — ни погибнуть, ни быть изувеченным на потеху толпе.

И всё чаще я ловил себя на мысли, что хочу вовсе уйти из Стены и больше не участвовать в этом бесконечном кровавом круге.

— Да нет у тебя выбора, — сказал бы любой кругоборец, если б только я высказал эти свои мысли вслух.

Но я-то знал: выбор всегда есть.

— Готов? — повторил я, глядя на старика.

— Да… — тихо прошептал Рувен, поднимая кувшин, в котором вместо воды были плотно уложены камни.

Кувшин был тяжел, и старик едва удерживал его. Руки колдуна дрожали, но в глазах читалась решимость.

Я, держа в руках свои топоры из небесного камня, привычно рассекал воздух. Бревна, что стояли утром, давно уже были перемолоты моими клинками в труху, но это не имело значения, потому что тренировки больше не нужны: я сроднился с топорами, привык к их лёгкости, к их балансу, к их силе. И вот завтра — решающая битва.

А после…

После я либо умру, либо убью того, кого мне приготовили. И даже не загадать, что будет дальше, потому что дальше для таких, как я, как правило, ничего уже не бывает.

Но доводить до крайности я не хочу — не хочу выходить на арену ради забавы архонтов, богачей и пьяной толпы. Я намерен вырваться из Стены раньше.

— Идут, — прошептал Рувен едва слышно.

Но и я уже уловил тяжёлое шарканье сапог. Как обычно, по окончании тренировки во дворик вошёл Черный Волк в сопровождении двоих вооружённых щитников. Они шли уверенно, не ожидая подвоха, привыкшие к этой рутине.

Колдун подошёл к кувшинам, делая вид, что продолжает свою обычную работу, и щитники с Черным Волком даже не удостоили его взглядом — водонос таскает кувшины, дело привычное. Но в этот раз водонос вдруг резким движением швырнул кувшин под ноги ближайшего стражника. Тяжёлый, наполненный камнями сосуд саданул того по лодыжке, разлетелся от удара камень, и щитник завалился, громыхнув доспехами и охая от боли.

Второго щитника я сбил ударом моего топора, одним махом разрубил его от плеча, и тело рухнуло уже безвольным мешком. В следующий миг лезвие моего второго топора легло к горлу Черного Волка — тонкая, холодная кромка, от которой он немедленно замер. Волк успел было потянуться за своим хлыстом, свёрнутым змеиным кольцом у пояса, но я прижал сталь плотнее.

— Не стоит, — сказал я ровно. — Шевельнёшься, и я рассеку тебе горло до самого позвоночника одним лёгким движением. Ты прекрасно знаешь, насколько остры мои топоры.

— Ты что творишь, варвар? — прохрипел он зло и сдавленно. — Какая вожжа тебе под хвост попала? Убери…

Я протянул второй топор Рувену, освобождая руку, и тут же схватил Черного Волка за ворот, притянул к себе, но лезвие оставил у его горла. Кругоборцы замерли, даже дышать боялись.

— Ты забыл, кем я был, — тихо сказал я. — Забыл, кто я есть. Я свободный человек. И собираюсь им остаться.

Я подтолкнул Черного Волка вперёд.

— Сейчас мы пойдём. Ты велишь охране открывать каждый коридор, каждый замок. Мы выйдем наружу. И уйдём. Рувен идёт со мной.

— Я не сделаю этого, — зло прошипел Волк. — Убери от моего горла эту штуковину.

— Нет, — сказал я. — Ты пойдёшь со мной.

Мы подошли к первым воротам, и я силой заставил его двигаться, толкнул вперёд.

— Откройте ворота, — сказал я стражникам, — или ваш хозяин умрёт.

— Не открывайте, — рявкнул Черный Волк. — Не открывайте! Кто откроет — лично отхожу хлыстом! Убей меня, варвар! Чего ты ждёшь?

И в этот миг, пока я ещё решал, что делать, Черный Волк резко дернулся — схватил моей же рукой топор и попытался вдавить сталь себе в горло, сам, намеренно, без всякого страха.

Он готов был умереть, но не дать мне уйти на свободу.

Но я среагировал быстрее.

Я отдёрнул руку с топором, второй рукой оттолкнул его, замедлив удар, так что топор лишь чиркнул по коже, рассёк её, но не задел сосуды, кровь тонкой струёй побежала по шее.

И в этот момент я понял, он действительно готов пожертвовать своей жизнью, лишь бы не выпустить меня за пределы Стены.

И я, как бы ни бился, побега не совершу. Не получится.

Почему он так самоотвержен? Потому что, если потеряет меня, если я уйду, сбегу, исчезну из Стены, то жизнь ему, вероятно, тоже станет не нужна. Император, совет, тысячи глаз на трибунах — все ждут завтрашнего боя. Ждут одного-единственного действа: как варвар, которого успел так полюбить простой люд, столкнётся в смертельной битве с невиданным воином.

— Чёрт… кривая бездна… гнилая топь… — я прошипел ругательства сквозь зубы, отшвырнув от себя Черного Волка. Стражники тут же кинулись оказывать ему помощь.

— Пшли вон! — устроитель игр, зло отмахнувшись, поднялся сам, придерживая рукой шею, с которой тонкой струйкой сочилась кровь, и посмотрел на меня так, будто хотел прожечь взглядом дыру.

— Я бы немедленно казнил тебя, варвар, — прохрипел он.

Стражники уже наставили на меня копья, и я стоял, сжимая топоры, чувствуя тяжесть стали в руках и понимая, что сейчас могу перерубить их всех: и Волка, и этих троих, и любого, кто решится приблизиться, но что толку? Всё равно останусь в клетке, всё равно не уйду дальше первого замка.

— Но завтра очень важный день, — сказал Черный Волк, вытирая кровь тыльной стороной ладони. — Надеюсь, ты его не переживёшь. А сегодня — что ж, сегодня ты переночуешь в отдельном каземате. Увести его.

Двое щитников шагнули вперёд.

«Пока придется подчиниться, — подумал я. — Пока».

Потому что теперь единственный шанс выбраться отсюда — это завтра победить на арене.

* * *

Арена гудела, словно гигантский улей, ревела тысячами голосов, когда я вышел на песок, и впервые за всё время, что меня держали под Стеной, на мне были не лохмотья, а новые кожаные доспехи: лёгкие, гибкие, охватывающие грудь и плечи мягкой выдубленной кожей цвета темной бронзы, с тонкой меховой оторочкой по швам, будто тон в тон моей коже. Части доспехов подогнаны тонкими ремешками так, чтобы я мог двигаться свободно, как хищный зверь, не ощущая ни веса, ни стеснения. Они были будто созданы, чтобы подчеркнуть каждую жилу, каждую мышцу, чтобы на арене я выглядел не рабом, а тем, кем и был когда-то — воином.

Я метнул взгляд на императорское ложе: Лестер — важно раскинувшийся в кресле, Кассилия — будто высеченная из холодного камня, принцесса Мариэль была напряжёна, и рядом с ней теперь какой-то худой, бледный, высокий парень.

Он смотрел на меня слишком пристально, слишком внимательно, и я готов был поклясться кровью моего рода, что в его глазах разгоралась ненависть. Кто же ты таков?

Я чувствовал себя готовым к битве. Сила во мне кипела, мышцы отзывались горячим напряжением, топоры, хоть и были облегчены алхимическим заклинанием, разили так же смертельно, как и раньше. Вес их остался прежним, удар — столь же смертельным, просто ушло ощущение тяжести, будто рукояти срослись с моими ладонями, стали продолжением костей. Добрая еда, сон и занятия с топорами сделали своё дело: я был таков, каким северный воин бывает перед большой охотой, когда чувствуешь, что можешь лишь своими голыми руками разорвать целую когорту воинов.

Но тут через широкие ворота на арену выкатилась огромная повозка, накрытая медвежьими шкурами. И что за повозка! Колёса — с человеческий рост. Тянули её четыре здоровенных, шумно дышавших быка. Толпа сначала шумела, но увидев повозку, вмиг затихла.

Кличмейстер вышел вперёд, взмахнул рукой:

— Почтенная публика, благостины, гости нашего города, ваше благостинейшество, императорская семья! — выкрикнул он, и голос его отозвался во всех уголках арены. — Объявляю финальный поединок сегодняшних лунных игр во имя Дня Урожая! На арене — Варвар, гельд Севера, Эльдорн!

Народ засвистел, зааплодировал. Кто-то даже выкрикнул:

— Эльдорн — чемпион арены!

Но кличмейстер сделал широкий жест, заставив всех замолчать, и продолжил:

— А против него будет биться… кто бы вы думали…

Над ареной снова нависла тишина, народ замер в ожидании.

— Кто же там? Покажись!

Несколько щитников подбежали, дёрнули за толстые верёвки, и медвежьи шкуры, одна за другой, рухнули вниз, обнажая груз этой огромной повозки.

Под ними оказалась массивная высокая клетка. Прутья — толщиной с руку. А внутри заперто нечто, что невозможно было назвать словом «зверь». Оно не сидело, оно пряталось в тени, и только при виде солнечного света тело дернулось, ожило, развернулось, и с рёвом, от которого даже камни укрепленной Стены вздрогнули, ударило в решётку так, что железо загудело.

— О боги… будь я проклят!.. — воскликнул стоящий сзади меня Рувен, и голос его был ошеломленным и испуганным. — Это же… и верно Схорн Безликий.