— Его Величество принц Валессарии Дир Харса! — объявил привратник тронного зала, голос его разнёсся под сводами, и тяжёлые двери медленно распахнулись.

Император Лестер восседал на троне, отделанном алмазами. По его правую руку — императрица Кассилия, на троне поменьше, декорированном изумрудами, по левую — принцесса Мариэль, юная, тонкая и прекрасная, с глазами, в которых всегда читался живой интерес. Ее трон, самый низкий, был украшен инкрустацией из рубинов. Вся семья была в сборе для этой встречи.

В тронный зал вошёл высокий молодой человек с прямой, как древко копья, осанкой, и вошёл, шагая уверенно, будто направлялся не отдать почтение императору, а вернулся к себе домой. На нём был камзол, расшитый самоцветами, и каменья блестели в приглушенном витражными окнами свете солнца. Лицо у парня было болезненно худое, скулы острые, словно кромка свежекованной стали. Светло-серые глаза любому заметны были сразу, а при ближнем взгляде становилось ясно, что они серебристые — наследственная черта знатных родов Валессарии.

Тёмные волосы гладко зачёсаны назад, но у висков уже пробивались нити ранней седины. На правой щеке виднелся тонкий шрам, след от клинка, оставленный ещё в юности. Последствия дуэли, которые только придавали наследнику шарма.

— Ваше благостинейшество! — воскликнул принц, приложив руку к груди и почтительно поклонившись императорской семье.

— Дир Харса… о боже… Дир, это ты! — принцесса Мариэль не выдержала.

Она нарушила этикет, соскочила со своего резного сиденья, почти рванула к гостю, придерживая, чтобы не мешался, подол роскошного платья. Они обнялись, так крепко и естественно, что всякому стало бы ясно — эти двое давно знакомы.

— Мариэль, займи своё место, — произнесла императрица, позволяя себе лёгкую улыбку, но в этой улыбке тепла не было и капли. — Порядок должен соблюдаться. Сначала выслушаем принца, и только потом вы сможете пройтись в сад… или куда пожелаете. И насладитесь общением друг с другом.

На лице Кассилии не было ни тени любопытства, казалось, она и без речей прекрасно знала, зачем пожаловал будущий правитель Валессарии.

— Прости, мама… но это же мой друг детства, — ответила Мариэль, сияя. — Дир, как ты изменился! О боже… Ты уже седеешь! У тебя седой волос, Дир! Ты видел? Ты настоящий мужчина стал, теперь мы не будем играть с тобой в саду.

Принцесса рассмеялась.

— И ты тоже… изменилась, — улыбнулся визитер, и шрам на его правой щеке чуть заметно растянулся, будто ожил.

— Я полагаю, наследный принц Дир Харса прибыл не просто так, — воскликнул император Лестер, поправляя усик и хитро подмигивая принцу. — Есть у этого визита причина? Дорогой Дир, мы слушаем…

— Я прибыл на праздник Дня Урожая, — произнёс Дир. — И слышал, что у вас приготовлено особое зрелище — битва на арене, и какая. Говорят, у вас есть непобедимый варвар. Любопытно было бы посмотреть на него в деле…

При этих словах Мариэль вздрогнула и нахмурилась.

— Интересно будет посмотреть, как этот дикарь сдохнет, — хохотнув, договорил Дир, вскинув подбородок, и в серебристых глазах его мелькнул задорный огонёк.

— Так ты из-за лунных игр приехал? — фыркнула Мариэль, и голос её дрогнул. — А я думала… повидаться с подругой детства.

Но в глазах её мелькнуло нечто большее, чем упрёк. Она снова вспомнила того, кто стоял на арене среди крови и песка. С топором. Мысль вспыхнула, как искра, и она тут же отогнала её, но на белоснежной коже щёк мгновенно проступил румянец, яркий и предательский.

— Конечно, я прибыл из-за тебя, дорогая Мариэль, — проговорил принц, бросив краткий взгляд на императора, будто ожидая поддерживающего кивка. — Ведь День Урожая — самый подходящий день в году… чтобы…

Он сделал многозначительную паузу, наблюдая за выражением лица принцессы.

— Чтобы что? — нахмурила брови Мариэль. — Продолжай, Дир! Ну… Что ты замолчал?

— Доченька, — вмешалась императрица, тяжело вздохнув, — какая же ты у меня ещё несмышлёная. День Урожая — это самый подходящий день, чтобы объявить о помолвке.

— Да, — подтвердил император. — В День Урожая юноши всей Империи делают предложения своим невестам. Считается, что богиня Плодородия благословляет семьи, зародившиеся в этот день.

— Ах, вот как! — всплеснула руками Мариэль, выражая радость. — Ты вздумал жениться? Дир, ах ты проказник… и ничего мне не сказал! — Она качнула головой и широко улыбалась. — Ну, рассказывай… кто эта счастливица? Кому ты приехал делать предложение? Я за тебя очень рада! Она красивая? Она умная? Погоди… Если она живет в Вельграде, и благородных кровей, значит, я ее должна знать!

— О боги… — простонала королева, прикрыв глаза. — Мариэль, ты ещё наивнее, чем я думала.

— Мама, отстань, пожалуйста, — вспыхнула принцесса. — Ты слышала? Дир… Я всё поняла. Дир хочет жениться. Ну? Говори же! Кто твоя избранница?

Дир Харса посмотрел на неё прямо, не понимая, как она может не видеть очевидное.

— Ты, Мариэль, — тихо проговорил он. — Ты — моя избранница.

— Что⁈ — выдохнула принцесса едва слышно, будто не верила собственным ушам. — Что ты сказал?

— Я, принц Дир Харса, будущий правитель Валессарии, — произнёс он торжественно, — приехал просить твоей руки, прекрасная принцесса Мариэль. И официально сделаю предложение в День Урожая… во время проведения лунных игр.

— Дир… ты что? Это же я! Твоя подружка из детства. Как тебе это вообще могло прийти в голову? Мы же друзья!

— Друзья, — невозмутимо проговорил принц. — И потому именно мы можем заключить союз, который укрепит дружбу Вельграда, столицы Империи, и королевства Валессарии.

— Но ваш союз и так крепок, — не выдержала Мариэль. — Что вам ещё надо?

— Да, мы подчинились императору, но сохранили собственный двор, законы, титулы. Мы остаёмся автономным владением под высокой короной. Но наш трон пуст. Чтобы стать королём, наследник должен вступить в брак… и получить благословение Хранителей Сводов. Я хочу стать королем, а тебя сделать королевой.

— Королевой? — ошарашенно выдохнула Мариэль.

— Дочь моя, — вклинился император, не пряча досады, — я тебя не понимаю! Ты что, не рада? Это же Дир! Ты станешь королевой Валессарии! А потом… — Лестер расправил плечи, его глаза блеснули мечтой, — Когда-нибудь, мы с матерью не вечны… ну, не приведи боги, конечно… но вы с Диром потом… сможете занять и трон Империи.

Он вздохнул, будто уже видел это будущее.

— А пока… Валессария — прекрасное место. Ты же была там?

— Да, была! — хмурилась принцесса. В ее глазах вспыхнуло упрямство. — Там, в горных мастерских, куют лучшие клинки тройной ковки. Да, я знаю! Но что мне с этого? Я не хочу быть королевой страны, лежащей у гор Костяного Хребта!

Мариэль повернулась к императору и императрице, её маленькие ручки сжались в кулаки, а три крупных светлых локона в прическе дрогнули.

— И вообще, — продолжила она, — вы меня спросили? Я понимаю, что Валессария важна для вас. И что сталь, которую они делают — гордость всей армии и причина, по которой Империя веками терпела независимый нрав валессарийских правителей. Но… — она мотнула головой, запутавшись в собственных эмоциях. — Это же моя личная жизнь! Я… я пока не хочу замуж! Поймите…

Она притопнула ножкой, голос дрожал от волнения.

— Прости, Дир, — сказала она тихо, повернувшись к принцу. — Я тебя люблю… но как брата, как друга. И я вообще не могу представить, что мы с тобой… — она осеклась, густо покраснев до корней волос.

Думать о таком юная дева её происхождения и воспитания, конечно, не должна была. Покосившись на родителей и почувствовав, что сказала что-то лишнее, она вздохнула и проговорила:

— Пошли лучше погуляем. Обсудим это вдвоём, в садах. Я не хочу… чтобы всё это происходило при моих родителях.

Она сделала два шага в центр зала — прочь, к двери.

— Мариэль, — строго проговорила императрица, и голос её звенел под сводами зала, как тонкая, но прочная струна, — это не твоя личная жизнь… Запомни — жизнь королевских особ принадлежит не только им самим, но и тем, кем мы управляем, и, вершa свою судьбу, ты неизбежно вершишь судьбу государства.

Мариэль мотнула головой, так резко, что одна из завитых белокурых прядей выскользнула из-под ободка с рубином и пружинисто ударила её по щеке, но она даже не подумала поправить её.

— Мама… — повторила принцесса уже мягче, но с тем упрямым огоньком, который и император, и императрица давно знали в ней. — Пусть кто-нибудь другой вершит судьбы страны. Мне ещё надо дописать картину «Семь холмов». Вы же знаете, что я пишу с натуры, значит, мне нужно туда съездить, это очень важно. И мне надо сплести венок ко Дню Урожая. Кстати, Панга обещала научить меня, как правильно плести, но для этого надо собрать нужные травы и цветы, чтобы венок держался долго.

Она и не думала возвращаться и снова садиться рядом с родителями, а только развернулась к Диру и произнесла, с улыбкой пятясь к двери:

— В общем, планов у меня много, так что государственными делами заниматься мне совершенно некогда. Пойдём, пойдём же!

И, схватив принца за руку, потянула его к выходу из зала.

Дир оглянулся на императора с императрицей, недоумённо пожал плечами и почтительно кивнул императорской чете, будто извиняясь за то, что приходится уходить посреди дипломатического разговора, и они вместе с принцессой покинули тронный зал.

Когда двери за ними закрылись, императрица, не меняя выпрямленной осанки, тихо спросила мужа:

— Что думаешь?

— Думаю, — сказал император, поигрывая усиком, — что наша дочь уже взрослая, и что она должна принять предложение. Дир — хорошая партия.

— Я тоже так считаю, — кивнула императрица. — Но ты же видишь, доченька у нас упрямая. В тебя, наверное.

— Нет, скорее, в тебя, — улыбнулся Лестер.

— Что будем делать, дорогой супруг?

— У нас есть время до Дня Урожая, — задумчиво произнёс император. — Мы должны её убедить. И пусть жених… проявит максимум обаяния, и поухаживает как следует за будущей своей невестой, а не так, как они привыкли в детстве — камешки швырять в пруд, да из лука по глиняным кувшинам стрелять.

— Дети выросли, — тихо сказала императрица, глядя на дверь, за которой исчезла Мариэль. — Им пора играть во взрослые игры.

* * *

Мягко, почти неслышно ступал архонт войны Вархан Серрос по коридору дворца. Фигура его была шире и выше, чем у привратника, что шагал впереди, но, вопреки телосложению, двигался он так тихо, будто был тенью, тогда как привратник стучал каблуками с таким усердием, будто надеялся этим шумом доказать свою важность. Ведь ему, не благородному, не родовитому, но служащему при дворце, казалось, что если он будет греметь башмаками, точно коваными копытами, то мир хоть на миг увидит в нём человека весомее, чем простого слугу, и эта мысль горячила его душу.

— Императрица ждёт вас, благостин Серрос. — проговорил привратник, доведя архонта до покоев правительницы.

Покои устроены были удобно: туда входил её кабинет, небольшая приёмная для личных аудиенций, узкий «малый салон» для бесед с доверенными людьми, и ещё одна, скрытая за резной дверцей комнатка — для уединённой молитвы и обращений к богине Плетения Судеб.

Привратник почтительно постучал, подождал, выжидая знака, приоткрыл дверь на толщину трех пальцев и сперва просунул нос, потом глаза, затем всю голову, убедился, что королева не занята и что входить можно, только после этого распахнул створку и проговорил громко и без меры торжественно:

— Ваше благостинейшество, прибыл архонт…

— Тихо ты, — шикнула на него королева, обрывая. — Прибыл и прибыл, нечего орать на весь дворец. Всё, ушёл, чтоб я тебя не видела.

— Слушаюсь, ваше благостинейшество… — пробормотал привратник, моргая от неожиданной резкости её тона и пятясь в поклоне.

— Ты ещё здесь? — проворчала императрица. — Я сказала — испарился.

Привратник тут же испуганно замер на полупоклоне и почти прыжком исчез за дверью. Вархан шагнул внутрь и тихо прикрыл за собой тяжелые створки, украшенные золотым орнаментом.

Императрица сидела за огромным столом из красного дерева. Перед ней стояла чернильница с гусиным пером, по столешнице повсюду раскинуты пергаментные свитки, тонкие ленточки-завязки, несколько табличек на дощечках и массивная печать с гербом рода Сорнель в виде дракона, а осанка её была такой прямой и неподвижной, что казалось — она сама стала частью этого огромного стола и всей силы власти, что вершилась в этих комнатах.

— Ваше благостинейшество, — Вархан Серрос поклонился, войдя в покои императрицы. — Для чего вы меня вызвали среди бела дня? Я был занят подготовкой к лунным играм Дня Урожая.

— Благостин Серрос, — воскликнула императрица, не поднимая взгляда от свитка, — вы забываетесь. Вы забыли, кому присягнули. Я могу вызвать вас в любое удобное для меня время. И мне нет нужды считаться с вашим расписанием.

— Но, ваше благостинейшество, — выдохнул Вархан, — мы делаем общее дело ради всей Империи…

— Здесь я решаю, что важнее, — императрица ударила ладонью по столу так сильно, что чернильница дрогнула. — И я вызвала вас, чтобы узнать: как идут дела с извлечением Схорна Безликого из Гулкой Ямы? Есть ли хоть какие-то хорошие новости?

— Мы работаем над этой проблемой, мы сейчас подготавливаем… — начал архонт.

— Значит, плохо работаете, — холодно перебила его Кассилия. — Раз нет новостей — нет и результата. Работать надо лучше.

Вархан прищурился, лицо его потемнело.

— Вы намекаете… что я, архонт войны Вархан Серрос, халтурщик?

— Я этого не говорила, — отозвалась императрица ледяным тоном. — Но чтобы быть благородным, мало носить титул. Благородство — в поступках. В благочестии.

Она подняла взгляд и добавила, не мигая:

— И все знают, что титул вам подарил император. Вы — не рожденный по крови архонт. Вы — единственный, кто заслужил столь высокий ранг, не имея благородной крови. Или вы забыли?

— Я прекрасно помню, — тихо произнёс Вархан. — Даже если вы не будете напоминать мне об этом снова и снова.

Он сделал полшага вперёд.

— Но я помню, откуда поднялся. И я заслужил своё место. Иначе не стал бы архонтом войны.

Императрица кивнула чуть заметно.

— Бесспорно. Но иногда, Вархан Серрос, мне кажется, что вы переступаете границы. И напоминаю: я — не император. Я его супруга.

Она прервала свою речь всего на секунду. Её голос стал только твёрже:

— Со мной не надо так.

— А как с вами надо? — Вархан шагнул ближе, глаза сверкнули. — Скажите… Как?

Кассилия резко вскочила.

— Как ты смеешь говорить со мной в таком тоне, вассал⁈

— Я повторяю вопрос, — прорычал он. — Как с тобой надо поступать, женщина?

— На колени! — приказала императрица, указывая на пол, и голос её хлестнул, как кнут.

Меж ними повисла напряженная тишина. Вархан склонил голову… но не опустился на колени. Лишь шагнул ближе — настолько, что их дыхания смешались.

Вархан вдруг резко протянул руку и схватил Кассилию за длинные белоснежные волосы — жест был грубым, дерзким, совершенно недопустимым для вассала. Императрица тихо ахнула, изо всех сил напрягая шею, чтобы не менять позы. Но ей это не удавалось. Он притянул её к себе, не давая отступить, и, разорвав расстояние между ними, буквально бросил её на огромную атласную тахту. Ножки лежанки тихо скрипнули, а Кассилия, упав, ахнула.

Вархан же навис над ней, его дыхание было горячим и тяжёлым. Он сжал подлокотник тахты, будто удерживая себя на самой границе, которую нельзя переступить.

Его напряженные пальцы были очень, очень сильными. Императрице показалось, что цельная древесина под ними вот-вот превратится в труху.

И всё же она выпрямилась, приподнявшись на локте.

— Ты… — начала она, но голос дрогнул.

Она подняла руку и резко ухватила его за ворот плотной куртки, притянув ближе, настолько, что их лбы почти соприкоснулись. Её глаза сверкнули — страстью и чем-то ещё, более опасным.

— Тише… тише, — прошептала она, и в этом шёпоте было одновременно предупреждение и странное, противоречивое удовольствие. — Прости… просто иногда…

Она коснулась его плеча, пальцы дрожали от эмоций, которые она привыкла подавлять.

— Иногда мне кажется, что я готова тебя казнить на месте, — сказала она тихо, почти ласково. — Но только ты… только ты смеешь вот так бросать меня на кровать… Как дикарь…

Она посмотрела ему прямо в глаза. Вархан больше не ждал — он схватил обеими руками Кассилию за голову и резко притянул к себе. Губы их встретились в страстном поцелуе.

* * *

— Ой-ой, Эльдорн… — ворчал Рувен, потягиваясь так, что хрустели стариковские суставы. — Ну что ж ты такой несмышленый?

Ночь давно опустилась на житовницу, в углу потрескивала коптилка, кругоборцы уже посапывали на своих циновках, а старик всё ещё бормотал:

— Я же тебе объясняю, империя сама по себе так устроена. Она призвана покорять народы, государства, впитывать их, как сухой песок впитывает воду. И потому и называется Империей, что в её состав входят несколько королевств, помимо самого народа архонтов, понимаешь?

— Не, — мотнул я головой, перевернувшись на бок. — Не понимаю. Понимаю лишь, что есть народ. Есть архонтский язык… Есть у них города крупные… Вельград, Хароград, Алдоград… ну и куча мелких, не считая поселков. Я, старик, не собираюсь их все запоминать, что ты мне их перечисляешь?

Рувен шумно вздохнул, как будто я рушил всё его мировоззрение.

— Ну и жили бы они в своих городах, — буркнул я, — пусть земледельцы пашут землю, ремесленники шьют, куют, мастерят, рыбаки ловят рыбу. Всё. Живи и радуйся. Зачем им чужие земли? А?

— Ох, Эльдорн… — старик закатил глаза. — Разве это объяснишь такому… Тут всё сложно…

— Да не сложнее, чем клопа выудить из твоей бороды, — хмыкнул я. — Давай, рассказывай дальше.

— Ну, вот смотри… — Рувен привстал и уселся поудобнее, стараясь не шуметь по ночному времени. — У тебя есть сила. Есть смелость. Ты можешь победить кого угодно… но у тебя нет воды. Ты долго драться не сможешь, если пересохнет в горле. Ты падёшь от жажды быстрее, чем от меча.

— Причём тут это-то? — нахмурился я.

— А есть старик-водонос, — продолжал Рувен назидательно, будто учил туповатого ученика. — У него нет силы. Нет смелости. Ничего у него нет… кроме воды. Он её приносит. Он тебе даёт пить. И ты без него… как без топора в бою. И вот представь: ты — сильный, он — слабый. Но вот так выходит, что он тебе нужен.

Старик поднял палец:

— То есть ты и старик — это как империя и покорённые земли.

Я фыркнул.

— Ха! Ты хочешь сказать, что я — узурпатор? Что заставляю тебя воду таскать?

— Ну… не совсем так… — замялся Рувен.

— Да брось, — усмехнулся я. — Я и сам себе могу водички налить. Мне не нужна империя, чтоб кружку поднять.

Рувен тяжело выдохнул, глядя на меня с жалостью, как старейшина на нерадивого отрока.

— Да дело не в том, что ты сам можешь, — проворчал старик, поерзав на месте. — Или, вот, смотри, еще пример. У горцев есть руда, но работать с этой рудой они не умеют. В Драгории залежи богатые, минералы разные, руда хорошая, но горцы только копают, вытаскивают — да и отправляют всё это в Валессарию, потому что именно там издавна живут мастера: плавильщики, кузнецы, литейщики.

Он почесал бороду, покряхтел и продолжил:

— Но Валессария лежит под Костяным Хребтом. Земли там неплодородные, тяжёлые, хлеб колосится плохо, кукуруза не растёт вовсе, трав мало, скотине пастись негде. Зато у нас вот — пожалуйста, всё есть, растёт, да ещё и в избытке. Получается, мы дополняем друг друга. Империя собирает несколько разных земель, и каждая земля приносит то, чего нет у других.

— Так и дополняли бы, — буркнул я. — Торговали. Обменивались. Зачем подминать под себя? Рушить, угрожать, бить и жечь?

Рувен хмыкнул, будто ждал именно этого вопроса.

— А затем, что тогда цена ниже при торге, — сказал он. — Вот это самое главное. Если подмять, как ты это говоришь, то ты будешь сам диктовать цену. Твоё слово — закон, и платить будут столько, сколько ты скажешь.

— А, — я кивнул, показывая, что понял. — Торговцы. Ну так с этого бы и начинал.

Я перевернулся на бок, глядя в потолок житовницы.

— Только вот мои племена жили на севере. Там нет ваших «плодородных земель». Там есть ветер, снег, камень и зверь. Но этого нам хватало. Мы добывали меха, мясо и обменивали у соседей на всё, что требовалось. У нас тоже есть руда — немного, не такая богатая, как в Драгории, но хватало. Наши кузнецы умели выковывать оружие не хуже ваших мастеров. Мы хотели жить обособленно, своим порядком, а империя нас потеснила. Выходит, дело и не в цене. Не нравится ей, что рядом есть независимый сосед. Но не просто так.

Я повернул голову и посмотрел на старика.

— Потому что если один сосед независим — завтра придёт другой и скажет: «А почему это варвары независимые, а мы зависимые? Мы тоже так хотим». Правильно я понял, Рувен?

— Ну… в общих чертах — да, — закивал старик, довольно хмыкнув. — Беру свои слова обратно, Эльдорн. Ты вовсе не туп, как кажешься.

— Вот так бы сразу, — сказал я.

— Всё! Теперь спать, — проворчал он, укладываясь на циновку.

— Чего гомоните? Можно потише? — раздался хриплый голос одного из кругоборцев.

— Да-да, всё, — поднял руки Рувен. — Мы ложимся. Ночь. Эльдорн больше никаких глупых вопросов не задаёт.

И алхимик демонстративно отвернулся к стене, укутался в свой лоскутный плащ и мгновенно затих, будто и не он только что учил варвара мировому устройству.

Я лёг на циновку, закрыл глаза, пытаясь провалиться в сон, но он упрямо не приходил, будто сам этот мир, который я всё больше познавал не только из уст шамана моего племени, но теперь и глазами своими, и через неспешные, ворчливые, но полезные рассказы Рувена, не хотел отпускать меня, заставляя снова и снова обдумывать всё, что предстало передо мной за эти дни.

И чем глубже я погружался в размышления о том, как устроена Империя, насколько она жестока к слабым и настойчива в порабощении чужих земель, тем сильнее чувствовал, что этот мир мне не нравится совсем, и что, раз так, менять его придётся, хочешь того или нет.

С такой мыслью, наконец, я провалился в сон, но во сне своём сидел у костра, и ко мне подошёл арх — старый, морщинистый, но с прямой спиной и горделивой осанкой, седые волосы его были заплетены в короткую косу, тяжёлую, как хвост молодой лошади, и он сказал мне тихим голосом: «Помни, Эльдорн, мальчик мой, помни мои слова».

И я спросил, какие слова он имеет в виду, потому что память моя ускользала, словно вода между пальцев, но арх лишь покачал головой и произнёс: «Ты рождён для большего, береги себя — тебе нельзя погибнуть, ни при каких обстоятельствах нельзя, потому что если погибнешь ты, то погибнет…»

И в этот момент налетел ветер, такой сильный, что его в один миг подняло с земли, закрутило в вихре и унесло прочь, и я рванулся за ним, только вдруг понял, что не могу пошевелить ни рукой, ни ногой, будто тело моё обвили невидимые корни, и в отчаянном желании вырваться я услышал его голос, уже не рядом, а отовсюду, из земли, с неба, из самого огня: «Проснись, проснись, Эльдорн, заклинаю тебя — проснись!».

И в ту же секунду, словно кто-то сорвал завесу сна, я увидел блеск кинжала, едва уловимый отсвет лунного света, пробившегося сквозь узкое оконце житовницы.

Тело моё инстинктивно перекатилось вбок, отскакивая от той точки, где я только что лежал, и нападавший с кинжалом в руке рухнул на мою циновку, а удар пришёлся в пустоту.

Клинок с силой вошёл в соломенную подстилку, и не единожды — ещё и ещё, острие лязгнуло по камню, разрывая циновку, будто тот, что стоял надо мной в темноте, хотел выкорчевать само моё сердце.

И было понятно одно: убить он собирался наверняка, без колебаний, но он просчитался, потому что я проснулся.

А я, ошарашенный, сидел на холодном полу чуть поодаль, и пока не вставал. Я только смотрел, как Нур — тихий, незаметный Нур, раб-смотритель порядка, как называл его Черный Волк, обезумев то ли страха, то ли от ненависти, то ли еще от чего-то, бил и бил циновку, словно это и есть его настоящий враг. Он яростно царапал кинжалом каменный пол, прорезая сталью глубокие борозды, хотя циновка давно была пуста.

Черт побери! Она была пуста, и как он не видел этого, как мог не замечать?

Кто-то из кругоборцев проснулся, недовольно пробурчал, приподнялся на локте, но, увидев перекошенное лицо нападавшего, застыл так же, как я, потому что глаза Нура были не его глазами. Они вытаращились, покраснели, в них не было ни разума, ни мысли, только пустота, такая бездонная, что казалось, она способна затянуть внутрь себя. Язык смотрителя вывалился, по подбородку стекала тягучая пена, а он всё бил и бил циновку, словно рубил невидимого врага, и остановить его не могло ничто.

— Эй! — крикнул я, наконец, приходя в себя. — Я вообще-то здесь!

Нур замер неестественно резко, словно кто-то выдернул невидимую нить, управляющую его телом, затем его голова дёрнулась в мою сторону, глаза впились в меня, как острые иглы, и на миг я увидел в них не человека, а что-то иное.

Чужое, древнее, будто демон вселился в Нура и смотрел на меня сквозь него. Он зарычал низко и дико, поднялся в одно движение и, замахнувшись кинжалом, бросился на меня.

Я успел лишь чуть отвести корпус, поймать его руку, накрыть её своей ладонью, дёрнуть — и кинжал тут же выскользнул из пальцев, упал на каменный пол с металлическим звоном, а я, пользуясь моментом, бросил безоружного Нура на каменный пол.

Он рухнул, но мгновенно вскочил, будто его толкала вперед какая-то дикая сила, и снова рванул ко мне, скаля зубы, пытаясь вцепиться в мою руку, словно зверь, которому отрезали путь к отступлению.

В этот миг раздался резкий щелчок хлыста, и в житовницу вошёл Черный Волк. Увидев происходящее, он, не теряя ни мгновения, взмахнул длинным кожаным хлыстом второй раз, и тот, закручиваясь, лёг вокруг шеи Нура, затянулся удавкой, так плотно, что сразу стало видно, как пережались сосуды. Кожа на лице нападающего вмиг стала багровой, налившись кровью, глаза полезли наружу.

Но невероятным образом это не остановило Нура. Даже когда петля хлыста перекрыла дыхание, и лицо его покраснело, а из горла вырвался хрип вместо рёва, он всё равно продолжал рваться вперёд, всё с тем же звериным рыком бросаясь на меня, словно не чувствовал ни удушья, ни боли, ни самого хлыста, будто им двигала какая-то тёмная сила.

— Убить его! — рявкнул Черный Волк так, что все стены житовницы отозвались гулом.

Щитник, что стоял у двери, метнулся вперёд, занося меч, и ударил одним точным, отработанным движением в шею. И лишь когда голова Нура с вытаращенными глазами отлетела в сторону, покатилась по каменному полу, оставляя за собой тёмный след крови, только тогда его тело перестало дергаться и рваться, стремясь уничтожить, и постепенно замерло.

Черный Волк, хмурясь, оглядел обрубок своего хлыста, висевшего в руке, и тяжело вздохнул:

— Эх… такой хлыст испоганил… надо было ниже бить, болван.

— Простите, благостин… — пробурчал щитник, но Волк уже отмахнулся:

— Да ладно, это я так…

Кругоборцы окончательно проснулись, сгрудились вокруг.

Труп Нура, изрезанная циновка, обрывки хлыста. Старик Рувен, как обычно, проснулся последним, продирая глаза, будто всю ночь пил настой из мятной коры.

— Что случилось? — пробормотал он, тряся бородой.

— Посмотри сам, — сказал я, кивнув на голову, валяющуюся у стены.

Старик нагнулся ближе, всмотрелся и вздрогнул, будто наступил босой ногой на угли:

— О боги… это что, голова… нашего Нура? А почему она без тела? Бурмило меня раздери… что происходит? Почему Нур уронил голову? Кто-нибудь может объяснить?

— Тише, — сказал я. — Вон кинжал валяется. И глянь на мою циновку. Нур приходил меня убить. А вон он сам лежит.

— Рог мне в глаз! Зачем⁈ — выдохнул Рувен.

— Вот и я хочу знать, — проговорил Черный Волк. — Нет, я знаю, зачем… затем же, зачем и Квинтис насыпал отраву в суп. Но Нур… Нур — раб. Он не выходил отсюда. Он ни с кем не мог сговориться. Он всю жизнь служил мне верой и правдой. И почему вдруг он набросился на тебя, Варвар, с такой яростью, что даже мой хлыст его не остановил? Что произошло между вами?

— Ничего не произошло, — честно сказал я. — Всё у нас, как обычно.

— Постойте… погодите… — произнёс вдруг Рувен и присел рядом с отрубленной головой. — Веки… у него веки…

Рувен, морщась, поднял голову Нура за волосы и показал всем:

— Видите, темная сеточка сосудов на веках, на глазах, она ползёт под кожей, как корни гиблого дерева.

Он поднёс к голове и вторую руку, оттянул одно веко пальцами, приподнял его, заставив кругоборцев содрогнуться.

— Видите зрачок? Не видите? Потому что его нет, потому что весь глаз — это и есть сплошной черный зрачок. Это печать темного. Его околдовали.

— Что ещё за печать тёмного? — нахмурился Черный Волк.

— На него навели порчу, — тихо сказал старик. — Его околдовали. Это древняя чёрная магия. Такой… не пользовались много веков.

— Чёрной магии не существует! — взорвался Черный Волк. — Это всё сказки старух у ворот!

Рувен же и бровью не повёл. Я понял, почему — он уже оказался здесь за колдовство, что ещё могло приключиться с этим стариком?

— Ну а почему тогда Нур напал? — спокойно спросил Рувен, глядя на Волка в упор. — Нур, который служил вам столько лет верой и правдой, который никогда не поднял бы руку на вас или на кого-то из нас. Ведь так?

Он посмотрел на кругоборцев, поднявшихся со своих лежанок и окружавших нас в темноте.

Волк молчал. Его пальцы сжались в кулак. Потом Черный Волк вплотную подошел к Рувену и ткнул его пальцем в грудь.

— Из всех, кто здесь есть, — проговорил он, глядя на старика, — только ты считаешься колдуном. Значит, только ты и мог его заколдовать.

— Нет, — тряхнул бородой Рувен, голос его вдруг осип от того, что именно нужно было говорить вслух. — Тот, кто навёл на него порчу, находится не здесь. Черный Волк, поверь… поверь мне, это можно сделать и на расстоянии, если только не на слишком большом.

— На каком расстоянии? Точнее скажи мне, старик.

— Тот, кто это сделал, — сказал Рувен без колебаний, — точно находится в Вельграде.

По житовнице прошёл глухой ропот. Кто-то отступил на шаг, кто-то перекрестился по-своему кулаком в грудь, а кто-то просто застыл, открыв рот.

— Ты хочешь сказать… — тихо проговорил Черный Волк, и даже его голос впервые за долгое время утратил твёрдость, — что тот, кто владеет этой древней черной магией… сейчас в городе?

— Я уверен в этом, — кивнул колдун, не моргая.

— О боги… — пробормотал один из кругоборцев.

И неведомый страх, как холодный туман, окутал всю житовницу. Это почувствовали все до единого кругоборцы.

* * *

В то же самое время, на другом конце Вельграда, черный маг сидел спиной ко входу в склепе на старом кладбище. Перед ним — железный котел, над которым клубился густой пар.

Огонь под чашей горел жарко, отбрасывая на каменные стены усыпальницы красные отблески, отчего своды казались багровыми, будто покрытыми кровавыми прожилками.

Котёл бурлил, дышал, словно живой, но вдруг поверхность жидкости успокоилась и покрылась тончайшей плёнкой, и в этом зеркале маг увидел отражение — не своё, а худого и не слишком рослого раба, что крался по житовнице в темноте с кинжалом, двигаясь рывками, как марионетка. Вот он нырнул в тень, прыгнул, накинулся на пустую циновку и начал кромсать её, рвать, терзать, будто перед ним был живой человек, худший из людей, которого нужно уничтожить любой ценой.

Маг скривился от злости, презрительно дернув губой, бросил ещё щепотку тёмного порошка в котёл — жидкость зашипела, побежала тёмными кругами, и только тогда марионетка увидела настоящую цель, того, кого должна была убить, и рванулась, повинуясь чужой воле.

— До чего ж ты неуклюж, раб… — прошептал маг, наблюдая в котле, как тот нападает, как его обезоруживают.

Вот раб продолжает бросаться, несмотря на хлыст, сжимающий его горло, на того, кого жаждет уничтожить — и, наконец, чей-то меч отделяет голову от тела.

Маг яростно втянул воздух и одним движением сбросил капюшон, обнажая темные волосы, серебристые глаза и тонкий шрам на правой щеке.

— Не вышло… — тихо и одновременно яростно пробормотал он. — Но ничего… В другой раз…