Воробей со своим чугунком, как обычно, сначала подошёл к нашему столу. Так уж теперь повелось: чемпиона кормили прежде всех. И Воробей, который раньше раздавал варево только аренным Червям, теперь обслуживал меня и чертовски этим гордился.

— Вот, — сказал он, — суп из черного петуха. Сегодня утром ещё кукарекал, — хвалился он, наливая в мою миску янтарный бульон, будто сам этого петуха откормил, да вырастил.

Признаться, Черный Волк не скупился на еду для тех, кто зарекомендовал себя в боях. И в этом была отчасти моя заслуга. Я убедил его, что сила, ловкость, скорость берутся вовсе не из воздуха. А из доброй жрачки, хорошей наработки и никем не отбираемой доли ночного сна.

Горячий котёл шипел паром.

Запах курятины, лука и душистых кореньев разошёлся по всей кормильне так, что ожидавшие своей очереди кругоборцы то и дело украдкой сглатывали слюнки.

Но сейчас сначала наливали мне. Я же обычно пробовал, делал глоток, кивал и вслух говорил, что есть можно. Тогда весь зал одобрительно гудел. А если Воробей или его помощники напортачили, то давал совет, чего надо добавить или убавить.

Нет, я не кашевар. Но в простых рецептах понимаю. Наше племя никогда не голодало: мы любили мясо, густые похлёбки, которые приправляли травами, и вкус различали хорошо.

Поначалу повара на мои замечания фыркали. Даже пожаловались Черному Волку. Тот вызвал меня на разговор, нахмурился и спросил:

— А не обнаглел ли ты, варвар?

Но когда я объяснил ему, что воины не питаются святым духом, и что сила не рождается из ниоткуда, он призадумался. А потом дал втык поварам, которые раньше халтурили: могли всыпать залежалую крупу с душком или пустить в ход мясо, которое уже не раз облепили мухи.

После того дня такого на кухне не было.

Кругоборцы ценили это. Кто-то подходил и говорил это вслух — мол, все на арене умрём, но теперь хоть живём сносно. Кто-то просто смотрел благодарно в мою сторону, без всяких слов. А кто-то, как Скальд, молча злился. Чего ему не хватало? Видимо, чувство уязвленного самолюбия не давало ему покоя.

Дай человеку поспать и поесть, и он не будет больше чувствовать себя загнанной дичью. Но если выбирать, все бы отдали голос за добрую жрачку — и сделал для них это варвар с севера.

И вот я снова собирался снять пробу, а вокруг стояла привычная тишина ожидания — кругоборцы сидели с пустыми мисками, вытянув шеи. В этот момент в кормильню вошёл Скальд, хмурый и как всегда неприветливый, втянул воздух ноздрями, и вид у него стал недовольный: раньше первым наливали ему, а теперь — мне. Он проходил мимо моего стола, и стоило мне только поднести ложку к губам, как он ударил по руке столь неожиданно, что кормильня хором ахнула.

Ложка вылетела, горячий суп брызнул, моя ладонь зацепила миску, та перевернулась, и варево хлынуло на пол, едва не ошпарив мне ноги. Воробей вздрогнул и отскочил, Рувен громко выдохнул, но рот сжал, не осмелившись ни слова сказать поперек Скальду. А я медленно поднялся, и в зале воцарилась уже совершенная тишина.

Все ждали, что же будет дальше.

— Я заставлю тебя слизать это с пола, — тихо сказал я, чувствуя, как внутри поднимается ярость.

Я ощущал, как пальцы сами сжимаются, примеряясь, с какой стороны удобнее врезать Скальду по морде. Он же посмотрел без тени злобы и неожиданно спокойно произнёс:

— Следи за языком, варвар. Я только что спас тебе жизнь.

Сказать, что я удивился — ничего не сказать. Мог ожидать от него чего угодно: удара, вызова, любой подлости, но уж точно не этой фразы.

Рувен проворчал, косясь на громадину:

— Что ты несёшь, горец?

И Скальд ответил тем же ровным тоном, в котором слышалась уверенность:

— Еда эта ядовита. Кто-то хотел отравить тебя, Варвар.

Он шагнул ближе, не сводя взгляда с моей опрокинутой миски, снова втянул воздух ноздрями, длинно, будто волк, идущий по следу.

— Нос Скальда из Драгории чует запахи, — сказал он тихо. — Те, которые обычный человек не уловит. В похлёбку подмешана пищун-трава. Терпкий запах, его ни с чем не спутаешь.

И в тот момент я понял, что он говорит правду. По его взгляду, по спокойному и уверенному выражению бородатой морды. Если раньше он всё недовольно хмурился, то теперь на лице застыло даже выражение превосходства — он знал то, чего не заподозрил я, так ещё оказал мне услугу.

А вот Воробей точно ни довольным, ни спокойным не был.

— Что за ерунду ты несёшь? — выкрикнул он, на всякий случай стараясь спрятаться у меня за спиной. — Я сам варил похлёбку! Никакой пищун-травы там нет! Не верь ему! Не верь ему, Эльдорн!

Тяжёлый взгляд Скальда упал на поварёнка, и тот сразу втянул голову в плечи, поёжился, отступил и мгновенно заткнулся. Скальд же только чуть наклонил голову и спокойным голосом проговорил:

— Если ты такой смелый кашевар… отведай сам своего варева.

Удаль Воробья сразу куда-то улетучилась. Он осторожно приблизился к котелку, заглянул в него, принюхался, но чем ближе тянул нос, тем меньше уверенности было в его глазах.

— Ну… не знаю… — промямлил он. — Там… точно не пахнет… я и не чувствую… ну… я ничего не чувствую… — и, окончательно оробев, потёр ладонями фартук.

— Ай, как жрать охота… — протянул Рыжий Бор, которому, кажется, было всё равно, чем там кому пахнет похлебка. Он всегда был голоден — сколько б ни ел, всё ему было мало. Здесь говорили, проще прокормить стаю волков, чем его одного. И сейчас эти слова казались особенно точными.

Он подошёл к котлу, сунул туда свой нос и половину огненно-рыжей бороды, вдохнул так громко, будто хлебал варево носом.

— Нормальный суп, — заявил он. — Хорошая похлёбка. И никакой там пищун-травы нет.

Поварёнок так и не шевельнулся.

— А, иди оно всё… в болото, — буркнул Бор, черпая себе в миску. Зачерпнул побольше — почти через край. Потом ещё и ещё, пока бульон не пополз по краю миски. Сел, зачерпнул ложкой суп, с шумом втянул наваристый бульон и причмокнул:

— Хороша похлёбка. Никакой отравы там нет. Вкусно.

Кругоборцы стояли молча, вытянув шеи, наблюдая, что же будет дальше. Но Рыжий Бор ел быстро, жадно, как будто боялся, что миску у него отнимут, и с ним ничего не происходило, кроме обычного довольного бурчания.

Я медленно повернулся к Скальду.

— Сдаётся мне, горец… — сказал я, — что, либо ты ошибся… либо это злая шутка.

Я сделал шаг ближе.

— А злых шуток, — сказал я, не отводя от него глаз, — я не прощаю.

Но стоило мне договорить, как Рыжий Бор вдруг захрипел, так резко и страшно, будто кто-то перехватил ему горло стальными клещами. Лицо налилось багровым, шея распухла, руки вздулись пульсирующими буграми, и кожа пошла пятнами. Он попытался вдохнуть, но воздух пошёл со свистом, как через крохотную дырку в мехах.

— А-а… по… моги… — прохрипел он, выпучив глаза.

Он встал, сделал шаг, второй, и рухнул на пол, потом дёрнулся пару раз всем телом, выгибаясь дугой, и застыл. Никто не шелохнулся. Никто даже не попытался подойти. Все знали, что от пищун-травы спасения нет.

В кормильне поднялся глухой ропот, растущий, как гул прибоя:

— Нас хотели отравить…

— Всех…

— Кто-то хотел всех нас…

— Не вас, — громко сказал Скальд. — А Варвара. Он бы упал первым. Но, может, кто-то успел бы «подкрепиться» следом.

Я посмотрел на него и вдруг поймал себя на мысли: в жизни бы не поверил, что скажу ему такое.

— Спасибо тебе, Скальд, — проговорил я громко и чётко.

Он пренебрежительно фыркнул — так, будто я оскорбил его.

— Плевал я на твоё спасибо, — пробурчал здоровяк. — И срать мне на твою жизнь, Варвар. Но пока… — он всмотрелся в меня своими серыми глазами, — пока я хочу, чтобы ты выжил.

— Это ещё почему? — спросил я.

— Потому что приближается День Урожая. И ходят слухи… что чемпион будет биться с особенным противником. И шансов победить у него нет. А сейчас чемпион — ты. И пусть так и будет… до времени.

Он качнул рукой, будто ставил печать:

— А когда ты сдохнешь на арене… всё вернётся на свои места.

Я невольно улыбнулся. Как этот здоровяк умудряется носить в себе столько желчи?

— Всё равно спасибо, — повторил я, и улыбка вышла слишком открытой, даже обезоруживающей. — Твоя злость, горец, когда-нибудь тебя самого изнутри сожрёт. Попробуй проще глядеть на всё, и увидишь, что жизнь-то лучше, чем кажется.

— Не учи меня, Варвар! — рыкнул он. — Я всё сказал!

И как раз в этот момент в кормильню ворвался Черный Волк. Его шаги были такими быстрыми, будто он летел. Черная как смоль блестящая борода тряслась, глаза метали искры. Видно было — кто-то уже успел сбегать и рассказать ему всё.

— Кто⁈ — взревел он. — Кто отравил суп⁈

Всегда спокойный, невозмутимый, как скала, сейчас он кипел от ярости. Он понимал, что едва не потерял своего лучшего бойца, и что нескольких, а может, и многих кругоборцев тоже могли бы унести отсюда на досках вперед ногами.

Черный Волк резко шагнул вперёд и в одно движение ухватил Воробья за ворот, подняв его над полом, словно мешок с мукой. Воробей болтался, дрыгал ногами, верещал, пытаясь срывающимся голосом все объяснить, но слова тонули под грохотом Волчьего рыка.

— Ты! Ты варил!

— Нет! Нет, благостин, клянусь, я не виноват, я всё делал правильно, всё по рецепту, — блажил поварёнок, извиваясь, пытался вывернуться из стальных пальцев. — Может… может, кто-то что-то подсыпал… Но не я! Чтоб мне провалиться!

— Кто⁈ На кухню входят только повара.

Тут вперёд осторожно выступил тот самый пузатый и потный повар, что в первый день наливал нам требуху, качнулся на толстых кривых ногах, отёр фартуком руки и глухо прогудел:

— Благостин… разрешите слово…

— Говори, — прошипел Черный Волк, при этом всё ещё не отпуская Воробья.

— Сегодня на кухню заходил Квинтис, коридорный щитник, — повар поджал губы, словно боялся, что за каждое слово ему прилетит по меньшей мере пинок. — Сказал, жажда мучает… попросил воды… мы его прогоняли, но ведь он — щитник, вольный человек, мы не имеем права… он стоял у печи… пил долго… медленно… и всё-то он стоял возле чугунка… вот… этого самого.

Толстый палец ткнул в чугунок с отравленной похлебкой.

Черный Волк выпустил Воробья и медленно повернулся к расчету стражников:

— Найти мне Квинтиса. Немедленно.

Щитники кинулись прочёсывать двор, коридоры, лестницы, склады. Черный Волк все это время ждал, не сходя с места, в кормильне. Злой, готовый разорвать любого, кто только попадётся под руку. Когда, наконец, щитники вернулись, по их лицам любой бы смог прочесть — новости плохие. Квинтиса нигде не нашли.

А охрана у ворот, путаясь в словах, призналась, что он ушёл среди бела дня, сказав, что его скрутило какой-то хворью, и будто бы сам Черный Волк разрешил ему покинуть Стену.

Естественно, охранники получили взбучку, но это уже мало что меняло: щитник, что болтался на кухне, исчез, словно растворился в воздухе, и было совершенно ясно, что обратно он не вернётся.

* * *

Черный Волк подошёл ко мне почти вплотную. Он заговорил тихо, почти шёпотом:

— Кто-то, Варвар, очень сильно не хочет, чтобы ты выступал в День Урожая. Кто-то очень могущественный, если смог заслать шпиона и подговорить моего военного пса.

Я видел — ему и самому важно было доискаться, и бесплодные поиски страшно разозлили хозяина арены.

— Кто это может быть? — спросил я.

— Не знаю, — ответил он и поморщился в раздумьях. — Но боюсь, даже если бы знал… ничего бы доказать не смог. И сделать тоже. Так что вот мой тебе совет: будь осторожнее, Варвар. Будь начеку. Чую, это только первая попытка… избавиться от тебя.

Он провёл пальцами по бороде, оглянулся на столы, где кругоборцы всё ещё стояли, сгрудившись в немом ожидании.

— Я, конечно, выставлю охрану на кухне, — добавил он. — И пробу еды теперь будет делать обычный раб, а не ты и не иной какой кругоборец.

Я почти не удивился, поняв, что и про это ему уже рассказали. Волк же обвёл кормильню взглядом и договорил:

— Вот, например, он. Водонос.

— Нет-нет! Простите… Почему я⁈ — всплеснул руками Рувен.

— Не переживай, — хмыкнул Черный Волк, — шучу я.

Но шутка получилась недоброй, никто в кормильне даже не улыбнулся.

— Но всё равно узнать, кто за этим стоит, нужно, — сказал я.

Черный Волк поднял бровь, криво усмехнулся:

— Каким образом?

— Если узнать зачем, — ответил я, глядя на него прямо, — тогда можно узнать и кто.

— Хм-м-м… — протянул он задумчиво. — А в твоих словах, варвар, есть зерно истины. — Он чуть наклонил голову, прищурился, изучая меня, будто видел впервые. — Ты точно обычный варвар?

* * *

— Я собрала здесь вас всех, — проговорила императрица, восседая в кресле во главе длинного стола совещательного зала дворца, — чтобы решить одну проблему.

Совет архонтов почтительно замер, никто не перебивал, лица присутствующих были серьёзные, каждый из них понимал, что раз Кассилия созывает внеочередной совет — дело не пустяковое.

— Мы, — продолжала она, — не смогли достать из Гулкой Ямы Схорна Безликого.

По залу прошёл глухой ропот, несколько архонтов обменялись тревожными взглядами. Кто-то откашлялся и всё же решился задать вопрос, который витал в воздухе с первой минуты:

— Ваше благостинейшество… прошу простить, а где наш император?

Императрица слегка нахмурилась, собираясь ответить, но не успела — дверь зала совещаний распахнул слуга, и вошёл Лестер Сорнель. Он шёл медленно, но с той самодовольной улыбочкой, которая всегда появлялась на его лице, когда он делал что-то наперекор своей супруге.

— Я здесь, уважаемые благостины, — проговорил он, лучась благодушием. — Сегодня чувствую я, хвала богам, себя вполне сносно и приму участие в совете. — И, глядя на Кассилию, добавил мягким тоном: — А ты, моя любимая супруга, что же не предупредила меня, что сегодня совет архонтов?

— Извини, дорогой, — холодно улыбнулась Кассилия, улыбка эта словно давалась ей с усилием, будто мышцы лица не привыкли к подобному движению. — Не хотела тревожить тебя по такому пустяку.

— Какой же это пустяк? — Лестер всплеснул руками и, приближаясь к столу, оглядел присутствующих. — Я же слышал, что дело скверное с подготовкой к играм. Позволь, я займу своё место, дорогая.

Императрица молча поднялась, освободив кресло, больше похожее на трон, возвышающийся над всеми остальными, и пересела по правую руку от мужа, устроившись на свободном стуле с высокой резной спинкой, отделанной кожей с тисненым орнаментом, напоминающим чешую дракона.

— Итак, продолжим, — сказал Лестер, устроившись поудобнее. — Знаю всё, уже знаю, мне доложили. — Его голос звучал буднично, словно он обсуждал погоду. — Чудовище погубило стражников, но осталось в яме. Какие будут мысли?

Он обвёл всех взглядом, и заметно было, как архонты выпрямились. Некоторые даже облегчённо улыбнулись — всё-таки, когда совет вёл сам император, они чувствовали себя защищённее, чем под холодным, пронзительным взглядом Кассилии, чьё внезапно столь явное предводительство само по себе словно бы сбивало дыхание и мысль. И хоть каждый из них понимал, что высокородный муж должен держаться сдержанно и не трепетать перед женщиной, они знали: Кассилия была не просто женщиной — она была узурпатором в юбке, человеком, чьё влияние ощущалось в каждом уголке дворца. Да что там дворца… Всей империи.

— Может… — прокашлявшись, начал архонт казны, сидевший чуть в стороне и старательно избегавший взгляда императрицы. — Разрешите, ваше благостинейшество, я скажу… Может, стоит… завалить его камнями? Перекрыть яму. Забить, а когда он обессилеет, тогда…

Но он не успел закончить, потому что жрец Таррел Мирос, тот самый, что однажды остановил казнь на арене во имя закона Предвечного Дара, поднялся так резко, что его стул заскрипел.

— Вы спрашиваете, что нам делать? Что тут делать, когда это возмутительно, — громко произнёс он, тряся жидкой седой бородой. — Вы его убьёте таким образом. Это недопустимо. Тысячи бед свалятся на наше государство! Схорн Безликий священен. Он — грань, стена между миром чудовищ и нашим. Удерживая его в Гулкой Яме, мы удерживаем всех монстров мира. И если он падёт, то… никто и не знает, что случится.

— Ой, дорогой Мирос, — хохотнул император, — Что же вы, выходит, верите в чудищ, которые живут только затем, чтобы напасть на наши земли? А сейчас прячутся?

— Я верю в предначертание Богов и мудрость праотцов, ваше благостинейшество, — тихо проговорил жрец.

В этот момент в его выцветших голубых глазах было столько твёрдости, что даже император невольно отвёл взгляд.

Морщинистая губа Мироса дрогнула от негодования, узловатые пальцы с пожелтевшими ногтями сжимались и разжимались незримо под столом. Потом он всё-таки взял себя в руки, расправил плечи, положил ладони на стол — открыто, подчёркнуто уважительно. Он знал, говорить с императором иным тоном непозволительно, даже если уверен в своей правоте.

Лестер почесал чёрный усик, прищурился.

— Ну… признаться, — проговорил он, — других сильных монстров, кроме Схорна Безликого, мы не видели. Да и этот… никто уже не помнит, откуда взялся. Сотни лет живёт он в этой яме. Мы приносим ему жертвы… Бесспорно, он символ силы нашей Империи. Да-а… Он удерживает плебеев от бунта. Ведь самая страшная казнь — очутиться в яме с ним. И этот страх сдерживает простолюдинов и недовольных.

Он перевёл взгляд на жреца, потом — на императрицу.

— И да, — продолжил он как ни в чем не бывало, — я с вами соглашусь, верховный жрец Мирос. Камнями забрасывать его негоже. Если мы его раним… как тогда он, раненый, сможет одолеть варвара?

— Варвар, — выдохнул сквозь зубы архонт войны, тяжело, как будто это слово давалось ему с трудом, — всего лишь человек… древний раздавит его, как клопа. Простите, ваше благостинейшество, что я высказался так резко, — Вархан слегка наклонил голову, старательно сохраняя подобающее почтение, словно бы в контраст Миросу, — но я считаю, что Схорна Безликого нужно извлечь из ямы в любом случае, и ждать дальше неосмотрительно, время подходит… арена почти подготовлена, безопасность зрителей будет обеспечена, я лично контролирую строительство. Толщина стены увеличена, высота тоже, кроме того, поверх будут возведены дополнительные решётки над основным контуром. А кроме того, мы стянем туда гвардию, войска, и на трибунах четверть мест займут воины, а не простые горожане.

— Всё это так… всё это так, — проговорил император медленно, обводя присутствующих задумчивым взглядом. — Только как же его достать из Гулкой Ямы?

Слово взял Лорен Лир — столичный хранитель сводов, высший представитель ордена исполнительной власти, под чьим патронажем в империи осуществлялась вся управленческая работа, от сбора налогов и управления городами до судебных процессов. Он подался вперёд, сложив руки на столе.

— Нужно усыпить его, — предложил законник негромко.

— Занятная мысль… — протянул император, постукивая ухоженным ногтем по стальной кромке стола. — Но он ведь ест только человечину… и ничего не пьёт. Ни воды, ни бульона. Пьёт только кровь. Как?

— Так. Значит, нужно напоить жертв, которых мы ему будем скидывать, — не моргнув, продолжил хранитель, — преступников… маковым молоком.

Императрица, молчавшая с самого момента появления здесь ее венценосного супруга, фыркнула:

— Как вы себе это представляете? Это же сколько дать такому человеку выпить ковшей макового молока? Или… сколько человек он должен сожрать, чтобы это на него подействовало?

— Ну… может, тогда… подготовить, то есть набить брюхо… трупов… — уже неуверенно проговорил хранитель сводов, и голос его стал тише.

— Не несите ерунды, благостин Лир, — осекла его Кассилия, покачав головой. — Такая доза лишь опьянит Схорна, но никак не усыпит. Тут нужно что-то другое.

Она замолчала на миг, только водила пальцем с алмазным перстнем по столу, обдумывая задачу.

— Хотя… — добавила она уже мягче, — сама идея с маковым молоком мне нравится. Сок красного мака — сильный дурман.

Император вдруг встрепенулся, поднял указательный палец.

— Хм… я, кажется, придумал, — произнёс он, и зал даже притих, потому ведь Лестер редко говорил так уверенно. — Мы не будем поить его молоком. Мы окурим его высушенным млечным соком. Принесём кузнечные меха, разожжём огонь, будем жечь маковое молоко и гнать дым прямо в яму. Пусть это займёт час-два… а может, сутки. Сколь бы ни было, ведь так? Схорн Безликий дышит воздухом. Значит, ему придётся дышать и дурманным дымом. В конце концов он уснёт.

Мгновение тишины — и зал взорвался одобрением.

— Гениально!

— Браво императору!

Лестер довольно покрутил свой чёрный усик, явно наслаждаясь вниманием.

Кассилия, склонившись к супругу, прошептала тихо, чтобы слышал только он:

— Дорогой супруг… а ты вовсе не такой глупый, как кажешься иногда.

Император тихо хохотнул, покачал головой и так же шёпотом протянул:

— Дорогая, я удивляюсь тебе… ты знаешь меня много лет, но всё ещё не поняла, кто перед тобой.

Он бросил на неё быстрый, странный взгляд, будто хотел увидеть что-то в её глазах, что-то важное, что-то скрытое.

Кассилия нахмурилась.

— Почему эти слова, дорогой Лестер, звучат… как угроза? — спросила она почти неслышно, и лишь чуть дрогнула её аккуратная бровь.

— Что ты, что ты, любимая, — мягко протянул он. — Ты знаешь, как я тебя обожаю. Угрозы — для моих врагов. Надеюсь… ты не из их числа?

Кассилия выдохнула коротко:

— Конечно, нет.

— Вот и славно, — широко улыбнулся он, а затем, резко выпрямившись, обратился ко всему залу почти торжественно. — Итак! Готовьте кузнечные меха! Соберите маковое молоко! Всё должно быть готово ко Дню Урожая. И пусть этот варвар показательно сдохнет, а народ будет славить нас — императора и державу! И Схорна Безликого!

Архонт казны воскликнул первым:

— Да здравствует император!

— Да здравствует император! — подхватили остальные.

Шум поднялся до сводов, но Вархан Серрос, сидевший ближе всех к торцу стола, не произнёс ни слова, только посмотрел на императрицу.

Кассилия уловила его взгляд и ответила едва заметным кивком.

* * *

Вечер опустился на империю Сорнель темным покрывалом. Город готовился ко сну, и по стенам зажигались сторожевые огни, стражники закрывали ворота и поднимали мосты, а народ, торопясь, кутался в плащи, спешил попасть домой, потому что каждый знал: ночные улицы не самое подходящее место для приличных граждан.

В тени шмыгали грабители и босяки, мелькали воришки, выискивая чей-нибудь кошель, охотясь на толстосумов и богатеев.

И лишь один человек двигался иначе — целеустремлённо, уверенно, слишком ловко для простого путника. Он был закутан в мешковатый серый балахон, похожий на одежду странствующего пилигрима. Он шел, низко опустив голову в огромном капюшоне, шаги его были неслышны, словно он скользил по воздуху, а движения выдавали привычку ориентироваться в ночи лучше, чем многие — он всё время выбирал тень, держался стен, избегал перекрёстков, где свет редких фонарей, чадящих китовым жиром, мог выхватить его силуэт.

Взгляд его глаз был тревожен. При этом он боялся вовсе не карманников и не ночных душегубов — короткий меч под балахоном бился о бедро при каждом шаге, было ясно, что этот человек опасается не уличных шавок. Его страх был другого рода. Он боялся быть узнанным и пойманным людьми, у которых власть длиннее любых клинков.

«Переночую здесь, получу награду… и уйду, — думал он, шаг за шагом продвигаясь по пустынной улице. — Последнюю ночь в этом городе, а дальше — хоть в Хароград, хоть в дальнее поселение… или вообще сбежать в Валессарию…»

Но мысль о Валессарии он тут же оттолкнул: королевство это было хоть и отдельным, но подвластным Империи, и руки кромников вполне могли бы дотянуться и туда. «Лучше к степнякам… те, хоть и подчинились Империи, живут своенравным укладом, платят мзду, а остальное их не касается… там можно затеряться, там никто не задаёт лишних вопросов…»

Так размышлял беглый щитник Квинтис — тот самый, что подсыпал яд в похлёбку кругоборцев и теперь надеялся, что ночь города укроет его, как туман прячет раненого зверя в лесу.

Он свернул на узкую улицу, где стояли дома богачей, высокие и молчаливые, и остановился перед каменным особняком — дом этот смотрелся тяжёлым и мрачным, с окнами, похожими на щели забрала. На воротах висело кольцо, зажатое в пасти бронзовой головы дракона. Квинтис поднял руку, постучал по воротам кольцом и сам вздрогнул от гулкого звука, будто удар отозвался на весь Вельград.

Но улица была пустой.

Через несколько мгновений внутри что-то заскрипело, и дверь приоткрылась.

На пороге стоял худощавый молодой прислужник в тёмной накидке, с едва различимым серебристым знаком на вороте.

— Я хочу видеть твоего хозяина, — произнёс щитник, стараясь не выдавать своего волнения и говорить ровно.

— Простите… уже поздно, благостин, — ответил прислужник, чуть прикрывая дверь. — Хозяин в такой час не принимает гостей.

— Что, оглох? — прошипел Квинтис и шагнул ближе. — Он ждёт меня. Передай ему, что пришел…

Он не успел договорить. За спиной прислужника раздался старческий голос — тихий, но властный.

— Впусти его.

— Слушаюсь, благостин, — отозвался юноша, мгновенно распахнув дверь.

Квинтиса провели во внутренний дворик с причудливыми деревьями, выстриженным в фигуры кустарником и каменными дорожками; кругом пахло листьями, свечным воском и чем-то сладковато-травяным, и этот аромат щекотал ноздри.

— Оставь нас, — сказал хозяин, даже не глянув на прислугу. — Дальше я сам.

— Слушаюсь, благостин, — молодой слуга поклонился и исчез так быстро, словно его и не было.

— Я всё сделал, — поспешно начал Квинтис, но старик резко шикнул:

— Не здесь. Тише. Пройдём в подвал.

Они спустились по узкой лестнице со стёртыми ступенями. Подвал оказался большим, низким, с каменными сводами; вдоль стен стояли пыльные сундуки, на крюках висело старое оружие: изогнутые сабли, древние копья, проржавевшие цепи.

Хозяин зажигал свечи одну за другой, и их свет ложился на его лицо жёлтым мерцающим отблеском.

— Я хочу получить награду. Как договаривались, — проговорил Квинтис.

— Ты сделал дело, угодное богам, — произнёс старик, протянув руку к последней свече. — Боги вознаградят тебя.

— Я хотел бы получить… более осязаемую награду, — с издёвкой сказал Квинтис. — Простите, верховный жрец, но я рисковал своей шкурой.

Хозяин особняка — верховный жрец Таррел Мирос — медленно повернулся к нему. В мутных глазах мелькнул отблеск огня от канделябра со свечами.

— Получается, ты зря рисковал, — ответил он спокойно, даже мягко.

— Почему? — нахмурился Квинтис. — Я сделал всё, как вы сказали! Пищун-трава была высыпана в котел. Варвар теперь каждый день первый снимает пробу.

— Мне уже сказали… он выжил.

— Как? Этого не может быть!

— Не знаю, как, — пожал плечами Мирос. — Но я говорил, что ты делаешь дело угодное богам, а оно не увенчалось успехом.

— Вы сказали… — голос щитника сорвался. — Вы сказали, что я совершаю поступок, достойный благородных родов, и я прошу наградить…

— Варвар жив.

— Но я не могу туда вернуться! — выкрикнул Квинтис. — Меня ищут! Я должен уехать из города! Вы обещали мне награду! Прошу… выдайте её, и я исчезну!

— Но ты не достиг требуемой цели, — проговорил Мирос, делая шаг ближе.

— Но я… — щитник вскинул руки. — Уговор был на то, что я подсыплю яд. Я подсыпал! А как там дальше получилось — это ведь, согласитесь, уже не моё дело. Я рисковал. И сейчас рискую, оставаясь в городе. Если вы не дадите мне награду, меня схватят, будут пытать… и я… боюсь, я не смогу молчать. Боюсь… это повредит вам.

— Ты угрожаешь мне? — голос Верховного Жреца стал сухим, как старый пергамент. — Мне, человеку, который стоит между богами и людьми?

— Нет… простите, благостин… — Квинтис понизил голос. — Я просто взываю к вашему благоразумию.

Мирос смотрел на него долго, потом кивнул.

— Хорошо.

Он подошёл к одному из старых сундуков, открыл крышку, достал тугой мешок с солидами и без церемоний швырнул его Квинтису под ноги.

— Вот. Здесь половина того, что мы оговаривали. Цель не была достигнута, но этого тебе хватит, чтобы убраться, уплыть за моря… или поселиться где-нибудь в горах Драгории.

— Спасибо… спасибо вам… благостин Мирос… — Квинтис торопливо поднял мешочек, расшнуровал его и увидел блеск золотых солидов. Лицо его расплылось в довольной улыбке, жадной, как у обнищавшего лавочника, наконец увидевшего настоящее золото. Он быстро спрятал мешочек в карман.

— А теперь ступай, — махнул рукой жрец.

— Спасибо… спасибо вам ещё раз… — повторил Квинтис.

Щитник и правда не ожидал, что всё пройдёт так легко, пусть даже награда оказалась вдвое меньше обещанной. Но для стенового щитника такая сумма была недостижима даже за десяток лет службы.

— Я никому… клянусь, никому не скажу о вас. Буду помнить вашу доброту, благостин Мирос…

Он развернулся и шагнул к лестнице.

— Конечно, не скажешь, Квинтис, — тихо проговорил жрец.

В руке жреца блеснул тонкий, длинный кинжал.

Старческая рука ударила так быстро, что Квинтис даже не успел охнуть. Клинок вошел между рёбер в спину, мягко, как в тёплое масло. Тело дёрнулось. Мирос ударил ещё. И ещё.

И ещё — пока щитник, захлёбываясь собственным хрипом, не начал оседать на колени.

Когда же воин упал лицом вперёд на каменный пол, он уже был мёртв.

Жрец присел рядом, посмотрел на растекающуюся кровь и тихо проговорил:

— Пусть Стылый бог примет твою душу, Квинтис.