Но вернемся к мистеру Джерому. Помимо того что он человек весьма порядочный, следует и еще кое о чем напомнить - не за него Нэнси вышла замуж. Лицо у него немного полноватое, но замечательно гладко выбритое; подбородок всегда немного приподнят, глаза полузакрыты - кажется, что он постоянно молится про себя; ну так на то он, в конце концов, и пастор! Волосы у мистера Джерома прямые, ровно зачесанные, с четким пробором, и надо лбом немного взбиты - словно волна поднимается надо лбом - очень, очень одухотворенно! И если Нэнси все это вдруг ни с того ни с сего начало бесить, то ведь не век же брачная церемония продолжается! Почему это на все остальное должно влиять?

Потом вот еще молельный дом: ну что же такого смешного, что в нем царит идеальная, подчеркнутая чистота? Ну да, Нэнси вспомнила высказывание Фрэнки, что "у него в кабаке так же чисто, как в молельном доме". Захотел похвастаться человек, сравнение, конечно, получилось не совсем почтительное - но при чем же здесь сам молельный дом? Ведь если до такой степени давать над собой власть случайным воспоминаниям, бог знает до чего можно дойти! Строго, строго в молельном доме, а совсем не смешно! Высокая серая стена без всяких украшений, и на ней простым и строгим белым контуром - крест. Высокий, в три, а то и больше человеческих роста. И почему Нэнси вдруг показалось, что такая высота - излишня? Как будто хотели избавить молельный дом от всяких излишеств, а от главного излишества не избавили - наивного представления, что чем больше величина креста, тем больше благочестия.

Вздор, вздор, вздорные мысли! И можно подумать, что никогда раньше Нэнси не видела брачных церемоний. Столик, покрытый белой скатертью, две свечи, раскрытая Библия; перед столиком - коврик. Хоть и блестит пол в молельном доме, а все-таки стоять на коленях удобней на коврике. Втроем, коленопреклоненные, они образовали любопытную фигуру - нечто вроде цветка с тремя лепестками; первый лепесток - обутые в черные ботинки ноги мистера Джерома, второй лепесток - обутые в черные ботинки ноги Дика Ричардса и третий лепесток - белый шлейф платья Нэнси Блай. Очень милый цветок. Вдохновенно стоя на коленях, мистер Джером соединил их руки и торжественно начал: "И вот, ныне и здесь, пред Господом моим и вашим, Дик Ричардс и Нэнси Блай, соединяю вас во единое целое и умоляю вас: будьте верны друг другу (тут он крепко сжал их руки, как бы подчеркивая идею верности), любите друг друга, уважайте друг друга, назидайте друг друга", - и так далее, и так далее, с собственными добавлениями, минут на двадцать. Конечно, любой пастор Церкви Спасения, Воскресения и Благодати имеет право на собственные добавления, если его совесть велит ему таковые делать; но тут уже смотря какая у пастора совесть, - некоторым вот, например, она не велит над людьми издеваться, которым выпить и закусить не терпится... ну да ладно, что уж тут поделаешь, мистер Джером не из таких. Но Дик-то тут причем? Все время пока длилась бесконечная церемония, он сохранял спокойный вид, какой бывает... ну, например, у человека, сидящего в засаде, человека, умеющего ждать. Почему же именно этот его спокойный вид вызвал у Нэнси странную мысль: "А тот ли он, кто мне нужен?"

- Такой же сумасшедший, как я, - сказал шериф, приобняв Дика за плечи. Джейсон Браун гордился своим прозвищем "Сумасшедший Джейсон", и оно, если вдуматься, действительно было лестным: оно означало, что шериф совершенно терял голову, когда речь шла о защите закона. Он был среднего роста, коренаст, и обычно - когда все было в порядке - ходил немного сутулясь, засунув руки в карманы, небрежной, шаркающей походкой; но стоило ему узнать о свершившемся правонарушении (неважно каком - пусть даже самом мелком), он мгновенно преображался: лицо его становилось белым как мел, "Что? Что? Что?" - задыхаясь, бормотал он, как будто не веря собственным ушам, и вдруг, с исступленной, яростной силой выхватывал револьвер и бросался к коню (бывали случаи, когда он выскакивал в окно, чтобы не тратить времени на то, чтоб добежать до двери). Если спросить любого из жителей округа, кого он считает более выдающейся личностью - Сумасшедшего Джейсона или Пола Ревира, он ответит: разумеется, Сумасшедшего Джейсона. Пол Ревир прославился одной-единственной скачкой, тогда как знаменитых скачек Джейсона было великое множество. Взять хотя бы недавнюю: штат принял закон, запрещающий азартные игры, и Джейсон Браун тут же резко изменил свое мнение о покере, который до сих пор он считал вполне приятным времяпровождением. Бедолаги, вздумавшие устроить тайное сборище с целью нарушения новопринятого закона, испытали невыразимый ужас, когда приютивший их кабатчик ворвался к ним в комнату с перекошенным от страха лицом и истошно завопил: "Сумасшедший Джейсон! Сумасшедший Джейсон скачет сюда!" Всех как пружиной подбросило со стульев, но было уже поздно: Джейсон на полном скаку осадил перед кабаком коня, спрыгнул с него, на полусогнутых ногах пронесся немного наискосок, чтобы удержать равновесие, выронил револьвер, со страшными проклятиями подхватил его снова, подбежав к двери кабака, подпрыгнул и вышиб ее ногою и, ворвавшись, загрохотал сапогами по лестнице на второй этаж. "Встать, черт побери! Всем встать!" (Этот приказ было выполнить невозможно, потому что все уже и так стояли.) Пфяум! (Джейсон выстрелил в потолок.) "Встать! Все встали? Ну тогда лицом к стене! Живо!"

Через месяц, когда чрезвычайно непопулярный закон отменили, Джейсон снова встретился с этими же самыми любителями покера и на сей раз вполне мирно, за карточным столом - все любовались принципиальностью шерифа, а нотариус Пламсон, человек классически образованный, даже находил в ней нечто римское.

Вот какой замечательный человек должен был стать теперь для Нэнси, не побоимся сказать, новым отцом. Мать Нэнси уж точно бы не побоялась так сказать. "Вы только представьте, - говорила она соседкам, - все расходы на свадьбу он взял на себя! Я говорю: "Ну хотя бы за свадебное платье Нэнси мы заплатим сами". А он отвечает: "Спокойно, Мегги, спокойно. Девочка должна быть хорошо одета, и вам не стоит влезать из-за этого в долги". Я говорю, что у нас хватит денег, а он: "Мегги, ты знаешь, как меня называют люди? Знаешь? Вот и хорошо, вот и не будем спорить". Представляете? Комнату для молодых сам обустроил, лично, показывал мне по секрету - боже, какой вкус у человека! Какая кровать! Какое белье! И занавески кремовые с такими, знаете, огромными розовыми бантами!"

Да, по всем статьям повезло Нэнси, с характером вот только не повезло. Всем шериф нравится, а ей вот - нет. Даже бесит он ее не меньше, чем мистер Джером, так что получается, что ни духовной властью новобрачная недовольна, ни светской. Смех да и только! Конечно, светская власть тоже любит всякие церемонии, конечно, Джейсону приятно немножко пораспоряжаться - мистер Джером распоряжается в своем доме, а он - в своем. И, как говорится, в чьем ты доме находишься... Или Нэнси считала по наивности, что это Дик всем на свете распоряжается? Что ни в чем не может быть над ним никаких начальников? Ну, такие герои только в сказках бывают. Но самое главное: ну что здесь такого, что Джейсон встал из-за стола - неторопливо, как будто даже с ленцой, - и похлопал в ладоши. Звук был негромкий, но разговоры и смех тут же прекратились.

- А теперь внимание, - сказал Джейсон, - ответственный момент. Если кто пожелает крикнуть "ура", я не возражаю.

И, повернувшись к распахнутым дверям зала, он сделал рукой такой жест, как будто не глядя схватил у себя над головой что-то в воздухе. Официант из ресторана, нанятый по случаю свадьбы - дюжий малый в белых перчатках - только и ждал сигнала. Поднос с бело-розово-зеленым трехъярусным тортом (розовыми на торте были, соответственно, розочки, зелеными - их листочки, белым - все остальное) торжественно выплыл с его помощью из дверей. Все грянули "ура!" И Дик тоже грянул "ура!" - Нэнси это видела.

Впрочем, мы сами уже начинаем увлекаться, терять объективность. Написали: "Нэнси это видела", - и поставили точку - звучит так, как будто видела она что-то недостойное. А что же тут недостойного, если захотел Дик сделать своему, почитай что, отцу приятное?

Но вот уже дюжий малый водрузил торт на стол, вот уже Джейсон лично отрезал два больших куска и, обращаясь к молодоженам сказал (и с чувством, между прочим, сказал!):

- Пусть, дети, жизнь вам будет сладкой. А чтоб она сладкой была - тут я с нашим пастором согласен - нужно уважать друг друга. Давайте - по старому нашему обычаю: муж угощает жену, жена угощает мужа.

Дик взял кусок торта и протянул его Нэнси. Ей полагалось откусить от куска, не дотрагиваясь до него руками, и одновременно протянуть свой кусок Дику, чтобы он сделал то же самое. Обычай есть обычай. Все снова грянули "ура!" - все, кроме Дика; но у него была уважительная причина - он жевал торт.

Подождите. Давайте разберемся. Все начиналось прекрасно в нашей истории, так ведь? Так. И все идет как полагается, так ведь? Так. Почему же все изменилось? Почему вдруг у Нэнси появилась эта странная холодная наблюдательность, совершенно не подобающая новобрачной? И странное ощущение, что все, что происходит, происходит не с ней - и что ей-то, ей-то самой ничего этого не нужно? Нет, надо ей разобраться со своими чувствами... хотя когда же тут разбираться, когда - свадьба? Вот уж и гости расходятся с пожеланиями всего-всего, самого светлого. Вот уж и мать ее целует... какой-то особенный поцелуй, подбадривающий, что ли... Шериф нарочито зевает, потягивается и говорит: "Славно повеселились. Пора и поспать уже". Он треплет Дика по плечу, ласково смотрит на Нэнси, быстро прислоняется щекой к ее щеке. "Спокойной ночи, дети". И вот Нэнси с Диком уже одни, в спальне. Говорят, бывают неловкие сцены в таких случаях... но только не с Диком. Дик - парень хоть куда. Горячий, страстный. Столько времени проявлял выдержку, но теперь-то можно, наконец, схватив за плечи, жадно осыпать поцелуями... Осыпать поцелуями... Агнесса встречала такое выражение в романах, и всегда оно казалось ей нелепым. Но что-то в нем, пожалуй, есть. Что-то безличное. Кого-то осыпают поцелуями. "Ну почему же "кого-то" - меня", - напомнила себе Нэнси, но "меня" никак не хотело удерживаться в этой фразе. "Я" было в стороне от происходящего. И поэтому горячие поцелуи казались холодными.

Но одежда, конечно, мешала страстности Дика. Помощник шерифа - человек умелый, может быстро надеть (например, наручники), может быстро и снять (например, платье). Нэнси скользнула под одеяло - у нее еще много времени - пока сам Дик будет раздеваться. Она не смотрела в его сторону, но слышала - вот он снимает сюртук (точно такой же, как у мистера Джерома; Нэнси вспомнила полноватое, гладко выбритое лицо, вдохновенно полуприкрытые глаза... представилось, как мистер Джером сладко постанывает... о господи, что за гадость...), вот Дик снимает панталоны - с какой-то особой решительностью в движениях (но ведь это абсурд - человек решительно снимает панталоны, самый настоящий абсурд), вот Дик уже и в постели, рядом с ней. Вот он уже и всюду.

Свобода, воздух, игра солнечных бликов в листве - все это теперь отменяется. Имеется: грубо осязаемая протяженность чужого тела. Враждебного тела - враждебного потому, что невраждебные тела ходят себе где-то там, в стороне, подальше и занимаются своими делами - не наваливаются, не давят, не стесняют в движениях. В тюремной камере все-таки есть пространство - крохотное, но есть. А здесь нет пространства. Горячее дыхание над ухом. Чужое вокруг, но ему мало этого - чужое хочет оказаться внутри. Что ему там надо, чужому? Да ничего особенного - совершать какой-то странно-однообразный ритуал. Раз-два, раз-два... Пустота. Скука. И Нэнси чувствует, как пустота и скука постепенно (раз-два, раз-два...) сгущаются и превращаются в клубок тонкой, скользкой веревки. Просто клубок, и все. Сам по себе, никакой, безотносительный. И сказать о нем нечего, кроме двух скудных истин: что он расширяется и что рано или поздно он должен быть удален из ее тела. Непременно должен быть удален. Нэнси словно дергает за конец веревки, и ей становится легче.

Но только на мгновенье. Мгновенье спустя она понимает: это все. Высшая точка. Святыня храма. Ничего лучшего в этом храме нет. И в городе, окружающем храм, - нет. И в садах, окружающих город, - нет. И вообще ничего этого нет. Есть пустыня. Она одна в пустыне, вокруг - плавящийся от зноя песок, над головой - страшное солнце. Отчаяние. Она просыпается.

Часов в спальне у Агнессы не было, поэтому сколько времени она проспала, она не могла сказать - но едва ли много: темнота за окнами была глухая, непроницаемая, тишина в доме - полнейшая. Слуги спали; до сих пор, как бы рано Агнесса ни просыпалась, она всегда слышала приятно успокаивающие своей привычностью звуки человеческой деятельности: кто-то где-то уже встал, кто-то где-то уже делает то, что ему полагается делать. Сейчас была тишина, и чувство отчаяния она не уменьшала.

"Это был всего лишь сон", - могла сказать себе Агнесса с ударением на всего лишь. Но "всего лишь" не убеждало: сила, породившая сон, никуда не делась, она была тут, рядом, и в присутствии этой силы Агнесса чувствовала свое одиночество. Все спали, но даже если бы и не спали - кто был вокруг нее? Слуги (такие, как Джо) и люди, работавшие за плату (такие, как Дик Ричардс). Единственный человек, которому она могла доверять - не до известной степени доверять, а доверять полностью, безоговорочно, как привыкла доверять с детства, - был сейчас в Ривертоне... и проводил там, между прочим, избирательную кампанию!

Странно, но при мысли об избирательной кампании у Агнессы стало как-то легче на душе. Положим, все это вздор, но раз отец им занимается, значит, не такой уж и вздор. Агнессе нравилось все, что делал отец. Ей вообще он нравился. Она так ему и говорила: "Ты мне нравишься". Пожалуй, ее нельзя было бы назвать почтительной дочерью. Разве почтительная дочь будет говорить отцу: "Ты мне нравишься" или даже: "Что-то в тебе есть". Для почтительной дочери отец - это данность, которую не обсуждают. Но Реджинальд Блай не жалел о том, что у него такая непочтительная дочь. "Я счастливый человек, - говорил он. - Я нравлюсь собственной дочери".