"Колдовские дела", - уже спокойно подумала Агнесса. Чувство одиночества исчезло, и теперь она могла думать спокойно.

Ей было лет пять, когда она увидела Важную Бумагу: среди прочих бесчисленных вольностей ей позволялось входить (и даже вбегать) в кабинет отца всегда, когда ей было угодно; в тот раз ее занимала какая-то важная новость, но она тут же забыла про нее, - бумага, которую читал отец (Агнесса, естественно, подошла и заглянула), была, несомненно, более важной. "Досточтимый брат", - было написано вверху страницы; Агнесса знала, что у отца нет никаких братьев - и даже если бы они и были, они вряд ли бы стали так к нему обращаться, - нет, тут было что-то особенное, что-то такое, о чем нельзя говорить обычным языком, употребляя слова в их обычном смысле; сути послания, написанного нарочито старомодным почерком, вполне подходящим к слову "досточтимый", Агнесса не поняла, но ясно было, что речь идет об очень серьезных вещах и очень серьезных людях, "объединенных рвением к Истине и Добру" и "неустанно служащих" им же; внизу страницы была оттиснута печать с изображением человека, несущего факел.

- Кто это? - спросила Агнесса.

- Прометей, - ответил отец и поднес послание к свечке. Факелоносец вспыхнул, и через мгновенье от послания осталась только горстка пепла.

- Ты играешь в свои игры, а мы - в свои, - сказал отец. - После прочтения - сжечь; такие великие тайны не должны оставаться на бумаге.

Итак, мы видим, что к своему членству в масонской ложе "Прометей" (для непосвященных - Ривертонское филантропическое общество) Реджинальд Блай относился без требуемой серьезности. Пребывание в ложе он считал полезным, потому, что в нее входили "приличные люди, с которыми стоило поддерживать отношения"; но масонскую обрядность и даже самые идеалы масонства считал вздором и, разумеется, и мысли не допускал о том, что могут быть тайны настолько великие, чтобы скрывать их от наследницы дома Блаев.

"Так что же Прометей? - думала Агнесса. - Если бы Джо увидел то послание, что бы он сказал? Общество Огня белых людей - не иначе. И уж конечно не посчитал бы все это вздором. Некоторые вещи они понимают лучше..." В кабинете отца была книга, которую он, кажется, ни разу даже не открыл, хотя и сказал (книга называлась "Тайные общества древности"), что ему, как члену тайного общества, не мешало бы иметь некоторое представление о предмете.

Тайные общества! Глухая тишина в доме очень подходила этому слову "тайные", но стена этой тайны уже не была непроницаемой. Разве отец скрывал от нее что-нибудь? Разве ей не позволено в любое время входить в его кабинет и брать там все, что ей нужно? Агнесса встала с постели, зажгла свечу и тихонько вышла из спальни. Минут через десять она вернулась, поставила свечу на столик, легла в постель и раскрыла принесенную с собой книгу.

"Как ни велик Гомер, как ни привычен он нам с детства, мы должны отрешиться от него мыслью, коль скоро нас влечет к себе истина. Грубый и низменный образ киклопа, созданный им в "Одиссее", есть плод безответственной фантазии, если только это не злая и несправедливая сатира. Задолго до прихода греческих племен в Элладу и латинского племени в Италию существовало и оказывало могучее влияние на древние народы - этрусков, пеласгов, сикулов - тайное общество киклопов; и именно от него, от этого общества, и ведет свое происхождение истинное масонство. Вдумайтесь в значение великого масонского символа - Ока, заключенного в Треугольник, - и вы начнете постигать связь. Одноокость киклопов - вовсе не уродство, как то пытался представить Гомер, но знаменование того, что Истина - едина, и твердой решимости, не отвлекаясь на постороннее, созерцать эту единую истину. Треугольник же есть простейший символ устремленности ввысь; киклопы, сиречь посвященные, почитали горы и видели в них единственно достойные места для проведения своих обрядов. В чем же заключались эти обряды? Как масоны используют в своих обрядах образы, заимствованные из ремесла каменщиков, для указания на то, что истина, существующая как незыблемый образец там, должна деятельно твориться здесь, так киклопы использовали для той же цели образы кузнечного ремесла. Но что важно, что священно для кузнецов? Огонь. Где в природе огненная стихия проявляет себя самым могучим, величественным, внушающим трепет и благоговение образом? В вулканах. Отсюда понятно возникновение представления о вулканах как о гигантских кузницах, в которых священные кузнецы-киклопы выковывают молнии для самого Юпитера, - и Юпитеру эти молнии нужны не для чего иного как для утверждения закона, устроения порядка в мироздании. В Юпитере дается нам символ явной, видимой для всех власти, которую наделяет силой тайная власть - киклопы.

И вот, окидывая взглядом мировую историю, во всех самых важных ее моментах встречаем мы образ вулкана. Не вулкан ли гора, на которой в дыме и пламени было дано откровение Моисею? Не на такой же ли огненной горе получил свое откровение Зороастр? Прометей, принесший людям огонь, - случайно ли он брат Тифону, демону Этны? Наконец, взгляните на символ, что изображен на Большой Печати молодого американского государства - усеченную пирамиду с заключенным в треугольник сияющим оком, парящим над ней? Значение символа очевидно - построение здесь, в этом мире общества, в котором отразились бы принципы высшей, непреходящей истины? Но не обнаруживаем ли мы в этом символе элементы, напоминающие нам о вулкане - лишенной вершины горе с ее единственным пылающим оком?"

Да, иногда автор книги, пожалуй, чересчур увлекался. Но это не имело большого значения. Имела значение тишина в доме и темнота за окнами. Имели значение кое-какие воспоминания - об интонациях Джо, о взглядах Дика... "Внешнее посвящение, - читала Агнесса, - ничего не значит само по себе (она тут же подумала об отце: что верно, то верно - ничего не значит), только внутреннее посвящение имеет силу, причем сам человек может даже и не подозревать о том, что он посвящен - ты узнаешь посвященного по идущей от него силе". "Узнаешь, -подумала Агнесса. - Узнаешь, и станет тебе тошно. Или это я одна такая?" Но умная книга уже спешила успокоить ее на этот счет: "Женщинам закрыт доступ в масонские ложи, - иные видят в этом слабую сторону масонства, не понимая, что это необходимейшее условие его существования. Общество киклопов придерживалось не менее строгих воззрений на этот счет, причину чего мы поймем, если вспомним изречение великого философа Гераклита: "Сухая душа - мудрейшая". Под мудрыми Гераклит, сам будучи посвященным в киклопы, подразумевал, естественно, киклопов же. Сухая, пламенная душа - душа кузнеца, и особенно такого кузнеца, который выковывает сам себя. Но может ли женщина понять подобную целеустремленность, может ли сочувствовать ей? Женская душа - влажная, нежная, мечтательная, сладострастная; приближение к посвященному столь же опасно для женщины, как опасно строить города рядом с вулканами. Разве не помним мы про эти города с их веселыми праздниками, с их виноградниками под голубым небом, с их беспечно шумящими рынками? И разве мы не помним, чем все это закончилось? Пеплом!"

Слова эти были не пустые, Агнесса хорошо это понимала. Но ей не было страшно. Чувство страха и способность вызывать страх (разумеется, если таковая осознается) не очень хорошо уживаются вместе. За галантной заботой о благополучии женщин сквозило нечто другое, - Агнесса перечитала фразу о "необходимейшем условии существования масонства". Существования! Да уж не боятся ли они женщин, эти посвященные? Вот и "Наставление пытливому юноше", кажется, о том же... Автор "Тайных обществ" смело приписывал это "высоко ценимое в масонских кругах" сочинение самому Гераклиту и восторгался его "истинно гераклитовой глубиной и лаконизмом". "Женщины любят воду - в ней можно увидеть свое отражение. Огонь им нужен для того, чтобы печь лепешки"... - "Великолепно выражено! Лучше не скажешь о стремлении женщин к самолюбованию и об их приземленном, утилитарном отношении к священным ценностям"... А вот не менее "глубокое и лаконичное" изречение: "Женщинам чужда справедливость"... - а вот, наконец, кажется, и главное - объяснение почему. "Женщина сама не знает, чего хочет; ей никогда не угодишь - и будешь проклят ею за то, что не угодил".

"Вот чего вы боитесь - проклятия, - подумала Агнесса. - Боитесь и выдумываете свою справедливость и свои тайные общества. Но вы ошибаетесь - женщина знает, чего она хочет. Только вы не можете ей этого дать".

Она отложила книгу в сторону, задула свечу и спокойно уснула.

- Реджинальд все еще считает тебя маленькой девочкой, - сказала тетя Грейс, поцеловав Агнессу и демократично пожав руку Виргинии. - "Я беспокоюсь за нее, Грейс", - сказал он мне вчера вечером... нет-нет, это все мои вещи, и вы зря устроили такое столпотворение. - Тетя Грейс снова повернулась к Агнессе. - Не люблю возить с собой много. Так вот, он сказал мне: "Я беспокоюсь за нее, Грейс". Я ответила, что, по-моему, ты не такая девушка, за которую нужно как-то особо беспокоиться. "Несомненно, Грейс, - сказал он. - И все-таки я беспокоюсь". Так что не вини меня за то, что я приехала тебе докучать...

- Тетя Грейс, - сказала Агнесса, прижавшись к ней, - когда вы мне докучали?

- ...не вини меня, я выполняла просьбу или, вернее, повеление Реджинальда. Ему уже успел "осточертеть", как он выражается, Ривертон со всей этой, как опять же он выражается, "политической дребеденью", и он считает, что все должны относиться к Ривертону точно так же. Так что моя обязанность - не только составить тебе общество, но и отдохнуть от города, и должна сказать тебе, что выполнять повеления Реджинальда всегда было мне приятно...

Они вошли в дом.

Тетя Грейс была высокая, худая, бледная женщина, всегда как бы немного усталая, с задумчивой мягкостью в движениях. Она долго жила в Лондоне и словно бы привезла с собой оттуда лондонский туман, всегда окружавший ее и не рассеивавшийся ни при каком зное. Агнесса любила тетю Грейс: в ней было что-то особое, северное, умное; казалось, она замечает и понимает вещи, совершенно недоступные для восприятия жителей Острова. Вот, например, чай...

- Где вы его покупаете, тетя Грейс? - спросила Агнесса. - С каждым глотком я словно бы умнею.

Тетя Грейс улыбнулась своей особой улыбкой, полной туманного обаяния, и ответила на вопрос неожиданно просто:

- В лавке Мейсфилда.

Простым ответ был потому, что в лавке Мейсфилда покупали чай все - в том числе Блаи.

- Мы тоже там покупаем чай, - сказала Агнесса, - и однако никогда я не пила ничего подобного.

- Я рада, что тебе понравилось, - сказала тетя Грейс. - Я решила захватить с собой, потому что так и подумала, что тебе понравится.

Взгляд ее, всегда как будто бы слегка рассеянный (все замечающий на самом деле взгляд!), скользнул по чашке, которую она держала в руке.

- Люблю ваши умилительные чашки, - сказала она.

Мог ли еще кто-нибудь, кроме тети Грейс назвать эти чашки умилительными? Агнесса привыкла к ним, но никогда не считала именно эту идею немецкого фарфорового фабриканта сделать свой товар более привлекательным для жителей Острова особо удачной. На чашках в обрамлении выписанных с немецкой тщательностью и помпезностью цветочных гирлянд были изображены сценки из жизни негритят: вот они вороватой стайкой отрясают плоды с каких-то плодовых деревьев, пока один из них, опасливо пригнувшись, возбужденно выпучив глаза и приоткрыв рот, озирает окрестности, стоя на страже; вот они дружно тачают сапоги под присмотром начальника мастерской, свирепого негра с плеткой в руках, не подозревающего о том, что один из его малолетних подчиненных, скорчив страшную физиономию, ловко передразнивает его у него за спиною; а на чашке, из которой пила чай тетя Грейс, двое негритят только что закончили играть в карты, и один, очевидно, выигравший, с довольной ухмылкой наделял другого крепкими щелчками по лбу. Пышные гирлянды совершенно не вязались с этими сценками, негритята были нарисованы с отталкивающей гротескностью, которую художник, судя по всему, отождествлял с забавностью, - но тетя Грейс назвала чашки "умилительными", и тонкая дымка британской иронии волшебно преобразила их. Агнессе стало весело.

- Что нового в Ривертоне? - спросила она.

- Жара, - ответила тетя Грейс. - Впрочем, это не ново. Еще мексиканцы - их становится все больше и больше. Им нравится у нас на Острове - и как ты думаешь, что их привлекает в первую очередь?

- Что? - спросила Агнесса.

- Порядок. Они говорят, что в Мексике нет порядка, и это странно, коль скоро мексиканцы так его ценят. Порядок и спокойствие. Но люди они довольно беспокойные. Представь себе, прямо напротив моего дома недавно поселилось семейство, и теперь я каждый вечер наслаждаюсь концертами. Однажды я вышла на балкон - так, из любопытства. Улочки в Ривертоне узкие, и до балкона напротив, можно сказать, рукой подать, но трое усатых мужчин в широкополых шляпах (мне они показались братьями, но для меня все усатые мужчины на одно лицо) были так поглощены пением и игрой на гитарах, что ни один не повернул головы в мою сторону. Лица у них были мрачны и сосредоточенны, и по струнам они ударяли так решительно, как будто поклялись петь всю ночь и не отвлекаться ни на что в мире. И вот я стою и слушаю, они завывают, и вдруг мне сообщают, что из дома напротив пришел слуга; слугу проводят ко мне на балкон, он очень учтиво кланяется и говорит: "Мой хозяин, Доминго Мендес, велел спросить у сеньоры: не мешает ли он и его друзья сеньоре своим пением?" "Конечно же нет", - отвечаю я, слуга удаляется, и еще минут, наверно, десять пение продолжается без малейших изменений, потом все трое неожиданно вскрикивают, с какой-то отчаянной, завершающей свирепостью бьют по струнам и замолкают. Молча встают, молча кланяются мне и молча исчезают в доме. Вот такие соседи - не дают скучать. И, конечно, им есть с чего веселиться: контрабанда у нас теперь занятие почтенное, доходное и не особо опасное, - у нас много добрых друзей на южном побережье.