А Эйби, когда рассвело и убрался леший в свою чащу, даже и раздумывать не стал - повернулся и пошел назад. Пришел на плантацию и сдался. Получил наказание и был очень рад - во-первых, тому, что оно было заслуженным, а во-вторых, тому, что оно было легким. Стал примерным работником и все время рассказывал про свой побег, про лешего, про то, как хорошо трудиться, выполнять осмысленную работу в сложном, гармонично устроенном человеческом хозяйстве. Выучился грамоте, стал читать книги, откуда и узнал слово "гармонично". Дослужился до церковного старосты, а выше звания для слуги, как вы знаете, мисс Нэнси, быть не может. Священник очень его уважал и нередко говаривал всем в назидание: "Вот как порой встреча с дьяволом может сделать из человека доброго христианина!"

И как раз в том миг, когда драматический рассказ Джо завершился этим торжественным, подводящим ликующий итог аккордом, коляска выехала на вершину пологого холма, и взору Агнессы открылась привольная панорама мирного труда. Описывающая огромный полукруг стена тростников прямо на глазах отступала все дальше и дальше - то там, то тут рушился под уверенным ударом мачете высокий ствол и тут же ладно и ловко разрубался на части - мужская работа; мужчина выпрямлялся и выбирал взглядом следующий ствол; очистить нарубленные куски от листьев, собрать, отнести в кучу было женским делом, и женщины делали его весело и даже как будто игриво: казалось, им как-то по-особому нравится сознание того, что они выполняют свою работу, а мужчины - свою. Черные тела, красные и синие юбки, зеленые тростники и горячее, мутное от зноя солнце - все было весело! Джо со скромным достоинством выпрямился на козлах: я, мол, так, ничего особенного, просто поручено мне везти хозяйку, я и везу, а то, что именно я везу, никакого такого чрезмерного значения не имеет, важничать я ни перед кем не собираюсь. Работавшие поднимали головы, завидев хозяйку, и приветливо кланялись; сидевший верхом на лошади надсмотрщик - сухопарый мужчина с острой черной бородкой, хищным носом и немного скучающим выражением на лице - повернувшись к Агнессе, учтиво приложил к краю шляпы два пальца. Это был простой и лаконичный жест, и в нем была огромная сила - все спокойно, госпожа Блай. Во всем вашем огромном хозяйстве все спокойно. Все идет так, как оно должно идти.

Вернувшись после своей "инспекционной", как она ее определила для себя, поездки, Агнесса пообедала и отправилась в рощу; в роще было все, что нужно: тень, вода (фонтан в английском вкусе - глубокая каменная чаша из почти необработанного камня, заросшая дремучим мхом, струя воды, не взлетающая парадно, на французский манер, вверх, а тихонько пробивающаяся со дна и создающая только чуть заметную рябь на поверхности; молоденькая бронзовая наяда, сидевшая на краю чаши, с любопытством тянулась к этой ряби рукой - что-то ее очень в ней занимало, и эта милая заинтересованность живо передавалась зрителю) и прохладное белое покрывало, на котором можно было валяться, постелив его прямо на траве и скинув надоевшие башмаки да в общем-то и все остальное, - в рощу, когда в ней отдыхала мисс Нэнси, кроме Виргинии и горничных никто не заглядывал.

Итак, у Парацельса речь шла именно о леших - сомнений в этом не было. Но каким образом с ними объединилась идея воздуха? Агнесса вспомнила портрет Парацельса: да, это был человек знающий, но склонный к неповоротливым, тяжеловесным обобщениям во вкусе рассветающей натурфилософии, - она ценила в объяснениях грубоватую простоту, именно в ней полагая солидность и уверенно предпочитая солидность истине в тех случаях, когда истина ей казалась несолидной. Ундины были связаны с водой, а гномы - с землей, и это, конечно, тут же наводило на мысль о четырех стихиях, - а что может быть проще и добротнее четырех стихий? Ну-ка, посмотрим: у классических авторов мы читали про Вулкана - отлично, вот и духи огня у нас есть, и в мире духов намечается образцовый порядок, - все чинно рассажены по своим стихиям, и никто за отведенные ему рамки ни ногой - очень, очень успокоительная картина, но только вот как же быть с лешими? Кто не слышал историй про леших - их рассказывают порой даже самые добропорядочные люди! Но только ведут себя эти лешие не совсем добропорядочно - не слишком считаются с уже почти стройной теорией, не соотносятся явным и однозначным образом ни с одной из стихий... Ну да и черт с ними! Что у нас там осталось вакантным - воздух? Вот и пусть будут духами воздуха, - подходят они к нему, не подходят - в конце концов, так или иначе к воздуху имеют отношение все...

"Логично", подумала Агнесса. Она отложила книгу, перевернулась на спину и стала смотреть вверх - туда, где безмолвно смеялась голубизна среди сонно шелестящей листвы апельсиновых деревьев. Учение о четырех стихиях явно не относилось к древним знаниям, и ей это нравилось - так было свободней. И сильфиды суть нечто большее, чем просто духи воздуха - гораздо, гораздо большее. "Почему они целуют только поэтов? - подумала Агнесса. - Или не только? Почему бы сильфиде не поцеловать меня? Меня!"

...это сильное слово, способное изменить ход мироздания - вот что почувствовала Агнесса в тот миг, когда к ее губам быстро прикоснулись чьи-то прохладные, осторожные губы. Что-то было в этом поцелуе - что-то было такое, что заставило Агнессу - барышню, надо заметить, не особо сентиментальную - сказать "Ах!", - и это "Ах!" тут же превратилось в сияющий, радужный шар, бешено завертевшийся у нее в сердце.

И, вертясь, этот шар нагревался (как нагревается прохладный воздух летнего утра) все больше, больше и больше - и, дойдя до какой-то блаженной теплоты, тронулся с места и поплыл - нескромно, коварно, дальше, к животу, к ногам.

И было у Агнессы видение... нет, слишком торжественно, просто промелькнул в сознании образ - тропический лес, синий предрассветный сумрак, напряженная, выжидающая тишина, обращенная острием ожидания к горизонту... и вот горизонт становится пурпурным, потом розовым, потом золотым, - и когда оно выплывает, по лесу ликующей волной прокатывается дрожь, и особенно полны ликования лианы...

...безудержные, алчные, они стремительными спиралями оплетают бедра Агнессы, одна из них, игривая, дотягивается тоненьким, щекочущим язычком ей до пяток, а другая, которой невыносимо, невыносимо хочется расцвести, разворачивается на полном ходу и бросается к тому месту, где расцветают лианы. И вспыхивает победоносно-прекрасным алым цветком.

Агнесса открыла глаза - небо было все то же, голубое, невинно-веселое. "Потрясающе", - сказала Агнесса вслух. Луиза Ван Тессел часто употребляла это слово, когда сообщала, например, что какой-нибудь ухаживающий за ней молодой человек "потрясающе глуп"; но тут было нечто другое - нечто действительно потрясающее. Агнесса приподнялась на локте - ощущение было как после шампанского, но только кружилась не голова. "Так вот какие у них поцелуи, - подумала Агнесса. - А как же романы?"

Да, в романах все было просто: в романах были бледные, анемичные девушки с ноздрями, красными от постоянного плача и нашатырного спирта, и румяные, подвижные, ловкие как мухи молодые люди, - с мухами их сравнивала Агнесса потому, что в комнаты к девушкам они попадали преимущественно через окна; едва завидев этих молодых людей, девушки начинали трепетать, но что вызывало этот трепет, Агнесса была совершенно не в состоянии понять; если дерево при полнейшем безветрии трепещет - значит, его кто-то трясет, - и у Агнессы возникало ощущение, что девушек трясет сам автор. Раньше все это казалось Агнессе просто смешным и нелепым, но сейчас, когда она поняла, что ветер бывает...

Весь вечер она просидела на диване в гостиной, глядя в овальное зеркало - в нем отражалась красная китайская свеча, подарок капитана Крэдока. Свеча была внушительных размеров и походила на квадратную в плане, чуть расширяющуюся книзу башню; сплошь она была покрыта довольно искусной резьбой - драконы, хризантемы и фениксы. "Варвары, - сказал капитан Крэдок, вручая подарок. - Делать такие красивые свечи!" Но Агнессе нравилось ее жечь - на самом деле китайцы были не такие уж варвары: все драконы, все хризантемы и все фениксы на свече были совершенно одинаковы и поэтому таяли, не вызывая сожалений.

Итак, Агнесса сидела на диване, глядела на отражение свечи и думала.

Вопреки расхожему мнению о том, что в жизни все бывает совсем не так, как в романах, молодые люди, которых знала Агнесса, были точно такие же, как в романах - никакие. Все в них - манеры, одежда, прическа, взгляд и усы - особенно, особенно усы! - находилось в каком-то даже комическом противоречии с самой идеей потрясения. Агнесса понимала, что за одного из них ей рано или поздно придется выйти замуж, - и если раньше ей казалось, что она относится к этой мысли так же легко, как Луиза Ван Тессел - та говорила о перспективе брака с небрежной зевотой - то теперь от этой легкости не осталось и следа. Все, что говорилось и писалось про любовь, которую непременно, с безличной точностью механического завода должны возбуждать в девушках молодые люди, было не просто условностью. Кривое зеркало - какая же это условность? "Волнение", "дрожь", "биение сердца" - все эти слова имели смысл (в ночь новолуния, по темной и влажной от росы траве идти на свидание с нею) и вне этого смысла начинали дребезжать, как потехи ради затащенное в ярмарочный балаган расстроенное пианино. Самое ужасное было в том, что Агнесса не только никогда не встречала, но и представить себе не могла мужчину, которого ей при любых, каких угодно обстоятельствах (спасение от льва, от тигра, от разбойников, корзина орхидей, изумрудное ожерелье, парусник с ее собственным изображением в качестве носовой фигуры) могло бы захотеться обнять. Благодарность - великое чувство, и в нем, наверно, есть своя музыка, но эта музыка будет тихой, приглушенной, неяркой... грустной. И эта грусть - то, что ожидает тебя с лучшими из мужчин.

Но Агнессе было нужно счастье. Да, она была высокого о себе мнения, да, она была надменна, самолюбива, капризна - и ей было нужно счастье. И она твердо знала, с кем она может испытывать счастье - только с тем, кто будет похож на нее. Она сидела, думала и смотрела в зеркало. Сильфида? Может быть, хоть самую малость... ну хоть самую-самую малую малость... я на нее похожа?

На другой день она снова была разбужена Виргинией рано. Оставалась еще винокурня - имение Блаев было крупным производителем рома. Там, где делают ром, напоминать о существовании хозяев особенно важно - глубоко понимающий эту истину Джо, тронув лошадей, позволил себе несколько советов:

- Держите спину прямо, мисс Нэнси, так прямо, как будто проглотили трость нашего преподобного мистера Перкинса ("Любят они красочные сравнения", - подумала Агнесса), подбородок поднимите как можно выше, глядите прямо перед собой, головы не поворачивайте, так, как будто нет вокруг ничего достойного вашего взгляда, и уж конечно не улыбайтесь. Это когда люди в поле работают, можно им разок-другой улыбнуться - веселее тогда у них на душе станет, веселее и работа пойдет, - а вот там, где спирт рядом, много, много спирта, там веселое настроение нежелательно. Понимаете, мисс Нэнси? Совсем, совсем нежелательно.

Что-то было особое в интонации, с какой Джо произнес эти слова - что-то тревожное, многозначительное... "Духи огня", - почему-то подумала Агнесса, хотя ей тут же стало ясно, почему: дело было, конечно, в слове "спирт", вмещавшем в себя оба понятия - и "духа", и "огня". И раз уже Джо ей напомнил про них...

"Не всякий христианин боится дьявола, но всякий негр боится духов огня". Агнесса не знала этого рожденного у далекого Невольничьего Берега образчика ходячей мудрости работорговцев (никем никогда не записывавшейся и не изучавшейся) - иначе она задала бы такой вопрос осторожно, подбирая выражения, а не так, чтобы Джо как сидел, так и подпрыгнул на своих козлах.

- Господь с вами, мисс Нэнси! Это-то вам зачем?

- Что ты так перепугался, Джо? Зачем, зачем! Мне интересно!

- Ох, уж эти белые люди! Все им интересно, и ничего они не боятся! Нет, мисс Нэнси, вы не должны меня об этом спрашивать.

Агнесса нахмурилась.

- То есть как это не должна? Что это значит?

- Нет-нет, мисс Нэнси, я не то, не то хотел сказать! Тем более, я ничего совсем об этом не знаю.

- Джо, если бы ты действительно ничего не знал, ты бы не напускал на себя этот таинственный вид. Останови здесь (они уже поравнялись с двором винокурни) и имей в виду: я еще вернусь к этому разговору.

Агнесса выпрыгнула из коляски (Джо только покачал головой, - хотя, конечно, он не ожидал всерьез, что своевольная мисс Нэнси последует его наставлениям), чуть-чуть опередив человека, бросившегося подать ей руку. Человек тут же отступил на шаг и поклонился - без подобострастия и даже без подчеркнутой учтивости - весело, пружинисто поклонился. У него были длинные, стройные ноги, широкий кожаный пояс (с кобурой, из которой непринужденно высовывалась рукоять "Смит и Вессона"), белая рубаха, черный шейный платок, светлые усы (необычные - словно отдуваемые ветром), словно отдуваемые ветром русые волосы и сумасшедшие глаза. Впрочем, нет, "сумасшедшие" - не то слово; глаза у него были такие, как будто он сто миль проскакал без передышки и спешился только для того, чтобы сменить очередную лошадь и скакать дальше. Агнесса раньше не видела этого человека - вероятно, он нанялся к ним недавно.

- Здравствуйте, госпожа Блай, - сказал он. - Приехали нас проведать?

- Доброе утро, - сказала Агнесса. - Проведывают тетушек, у которых мигрень, а я объезжаю свое поместье. Я не видела вас раньше - вы недавно у нас?

Ей захотелось смутить этого человека, - не то, чтобы ей нравилось смущать людей, но столь несомненное отсутствие смущения перед ней ее несколько уязвило. Новый надсмотрщик, впрочем, и не думал смущаться.