- Две недели, госпожа Блай. А зовут меня Дик, Дик Ричардс.

Он явно был из тех людей, которые придают особое значение своему имени: "Дик Ричардс" звучало для него совсем не так, как "Джон Смит", и тем, кто не видел разницы, он тут же был готов ее объяснить. Агнесса - к своей досаде - эту разницу почувствовала.

- Хорошо, - сухо сказала она. - Как идет дело?

- Как полагается, - ответил Дик Ричардс. - Если хотите, пройдемте по этой дорожке, посмотрим.

Дорожка, которую он указал, шла вдоль ровного, прямоугольного, посыпанного песком пространства перед зданием винокурни - все это пространство сплошь занимали огромные котлы, над которыми дрожал воздух. Между котлами прохаживались слуги, подбрасывали в огонь топливо - хворост, сухую тростниковую шелуху, помешивали в котлах, запускали в них черпаки, похожие на крохотные турецкие кофейники с непомерно длинными ручками, и вдумчиво разглядывали зачерпнутую мутно-золотистую влагу.

- Вот видите, госпожа Блай, - сказал Дик Ричардс, - здесь много людей не надо. Я один вполне справляюсь. Вот с этой дорожки все хорошо видно, ну и все кому надо понимают, что хорошо видно. Впрочем, народ у вас покладистый, легкий - приятно работать.

- Значит, вам у нас нравится? - спросила - не без некоторого сарказма - Агнесса.

- Нравится, - ответил Дик, поглядев на нее. Он просто ответил на заданный ему вопрос - в этом не было ничего неучтивого; но взгляд, улыбка... С такой улыбкой смотрят, прикрывшись ладонью от солнца, на далекую красивую местность. Агнесса резко отвернулась и стала наблюдать за работающими слугами. Их босые, черные ноги спокойно ступали по раскаленному песку, - Агнессе под ее белым зонтиком было трудно понять это спокойствие.

- Как же они ходят по такому песку! - сказала она.

- Люди, которые делают ром, не должны бояться жара, - ответил Дик, и Агнесса - против воли, как будто поддаваясь какому-то принуждению - мысленно завершила недосказанную им фразу: "И те, которые пьют - тоже". Этот человек - Дик Ричардс ("да какое мне дело, что он Дик Ричардс!") - начинал ее раздражать.

Внезапно Дик, прищурившись, вгляделся в одного из слуг и с быстротой молнии бросился к нему. Сухо щелкнул бич, и слуга, как бы очнувшись, крепче прижал к себе охапку топлива, которую нес. Дик вернулся назад.

- За что вы ударили этого человека? - гневно спросила Агнесса. Она не читала и не собиралась читать "Хижину дяди Тома" и прочую в таком роде сентиментальную дребедень, сочиняемую янки, но в имении Блаев было неписаное правило - при ней слуг никогда не наказывали. И Дик это тут же понял.

- Простите, госпожа Блай. Я у вас тут только две недели... самые простые вещи последними приходят в голову... простите. А за что ударил... понимаете, госпожа Блай, негры по сути своей народ ленивый, сонный. Их надо все время будить, встряхивать - для них же самих, понимаете? Этот парень засыпал на ходу - а тут кругом котлы, огонь... А поставили бы его работать на той стороне (он показал рукою на здание винокурни), где вкатывают на возы бочки... понимаете? Мы не можем говорить каждому: "Проснись, приятель", - но мы не бьем в таких случаях сильно - это тоже никому не нужно. Легонько ударь один раз - необидно, так, чтобы только напомнить - и тебе не придется бить дважды.

- Значит, вы умеете бить необидно? - спросила Агнесса. Ей, собственно, больше нечего было тут делать, - можно было ехать дальше или зайти в винокурню полюбоваться перегонными аппаратами, но она оставалась на месте.

- И стрелять чуть-чуть мимо цели, - ответил Дик.

- И вам часто приходилось стрелять, Дик? - со странным любопытством спросила Агнесса.

- Что вы, госпожа Блай! Если бы мне пришлось выстрелить хотя бы раз, меня бы не взяли на работу в такое имение, как ваше. Хороший надсмотрщик никогда не доводит дела до пальбы. Я знал парней, которые думали, что револьвер на боку - это все, и остальное не имеет значения: можно считать ворон, зевать и предаваться приятным воспоминаниям и думать, что негры ничего этого не заметят. Из таких парней не получается хороших надсмотрщиков. Ты ослабляешь внимание - и негры начинают работать медленней, ты думаешь о постороннем - и они начинают думать о постороннем, а посторонние мысли могут их далеко завести - так далеко, что никакой револьвер не спасет.

"Да, - подумала Агнесса, - с этим Диком посторонних мыслей действительно не возникает. Стою вот тут и слушаю... а почему, собственно, слушаю?"

- Вот что, Дик, - сказала она, - я хочу посмотреть винокурню. Вы можете меня проводить?

- Конечно, госпожа Блай, - спокойно ответил он.

Осмотр винокурни (он вежливо простился с ней у входа, сказав, что "здесь кончается его территория") не развеял ее странного настроения. Инженер Вестманн (в силу не совсем понятного обычая лица, ответственные за перегонку спирта, назывались на Острове "инженерами"), невысокий, полный, улыбчивый и говорливый человек, хорошо знал свое дело и мог очень толково все разъяснить, но глаза у него были не сумасшедшие, и Агнесса почему-то думала только об этом. Только когда она уселась в коляску и Джо тронул лошадей, шорох их движения словно встряхнул ее, и она вспомнила о прерванном разговоре.

- Итак, Джо, - сказала она, - духи огня.

- О духах огня можно говорить только правду или не говорить ничего - потому что за ложь они наказывают. - И не только они, - заметила Агнесса, а Джо, сделав это торжественное заявление, продолжил:

- Никто из нас, черных, не жалеет, мисс Нэнси, что отцам нашим пришлось покинуть Африку, и отцы наши никогда о том не жалели. Так, по крайней мере, говорит преподобный мистер Перкинс, а он знает, что говорит. Когда мы жили в Африке, мы поклонялись бесам - вот в чем дело. И если бы мы хотя бы знали, что это бесы, мы бы им, конечно, не поклонялись, - но в том-то и беда, что мы этого не знали, а злые колдуны, которые нами правили, уверяли нас, что это истинные боги.

- Разве вами правили колдуны? - спросила Агнесса. - Я читала, что там были цари.

Джо усмехнулся.

- Цари! Царь - это тот, кто сидит на троне, а колдун - это тот, кто разрешает ему сидеть на троне. Колдун никогда не сядет на трон, потому что трон - это позолоченный кусок дерева (так они говорят), и только слово колдуна делает его троном. И если это слово кривое, то и трон будет неправедным; только прямое слово делает праведный трон. Но, конечно, вы понимаете, мисс Нэнси, что никакой настоящей праведности у них не было...

- Само собой, - сказала Агнесса. - однако что это за прямые и кривые слова?

- Кривые слова говорили другие колдуны, те, что были раньше. В древние времена, когда духи огня еще не изрекли свою волю, правило всеми народами Общество Леопардов. "Леопард ловит добычу, не спрашивая о проступках, - говорили они, - леопард - это тот, кто ловит добычу". И они рассказывали, как началось на земле колдовство: жил некогда один человек, сильный и ловкий, но упрямый и своевольный. Захотелось ему однажды выпить пальмового вина, он налил себе сколько хотел и выпил сколько хотел. "Почему ты пьешь вино? - спросил его отец. - Разве сегодня праздник?" - "Глупец", - ответил он отцу. Тогда пришли к нему почтенные люди той деревни, в которой он жил, и сказали: "Как ты можешь называть своего отца глупцом?" - "Глупцы", - ответил он им. Тогда его схватили и повели к царю. "Как ты можешь называть почтенных людей глупцами?" - спросил царь. "Ты глупец, и все твои подданные глупцы", - ответил он, вырвался и убежал в лес. И вот в лесу, темной ночью, услышал он за своей спиной шорох, такой тихий, что не должен был его услышать человек - а вот он взял и услышал. Обернулся мгновенно - и увидел, как горят в темноте два янтарных глаза. "Ты всех считаешь глупцами, - сказал леопард. - Считаешь ли ты глупцом и меня?" - и прыгнул на этого человека. Но еще в прыжке почувствовал, как горло его сжали две могучих руки. Упали они оба на землю и стали бороться. "Я разорву тебя когтями, и ты умрешь, истекая кровью", - сказал леопард. "Ты не глупец и не будешь этого делать, потому что я успею тебя задушить", - ответил человек. Леопард засмеялся и сказал: "Двум умным нечего делить в мире, где столько глупцов. Я даю тебе свое тайное имя: называйся отныне так же, как и я - Едящий Едящих Траву, - и с каждым днем будет уменьшаться число желающих тебе перечить". И тот человек вернулся из леса и стал могучим колдуном, и теперь, когда он говорил царю: "Глупец", - царь опускал голову и ждал, что он скажет дальше; и настали на земле темные времена.

"Звездное небо - как шкура леопарда, приготовившегося к прыжку. Бойтесь ночи", - пелось в тогдашней песне. Ночью выходил на охоту великий колдун - Большой Леопард; ночью выходили на охоту и его ученики - "малые леопарды"; и, дабы не отстать от учителя, эти "малые леопарды" творили совсем не малые бесчинства. "Леопард не должен останавливаться ни перед чем", - говорил Большой Леопард; "малые леопарды" не останавливались ни перед чем. "Каждое мгновение своего бытия леопард должен выказывать решимость", - говорил Большой Леопард; "малые леопарды" ночи напролет выказывали решимость. "Только тот, кто ничего не боится, будет вызывать страх", - говорил Большой Леопард; и "малые леопарды" ничего не боялись и старательно вызывали страх. Для того чтобы ничего не бояться, они использовали пальмовое вино (в огромных количествах); для того чтобы вызывать побольше страха, надевали ужасные маски. Смело врывались в любой дом, - выказывая решимость, страшно рычали, забирали себе все, что хотели, дико плясали, в пространных речах красочно описывали свои людоедские наклонности. Царь, чья воля была полностью порабощена великим колдуном, начал по его повелению обширные завоевательные войны. Войны были успешны: воины, прошедшие подготовку в Обществе Леопардов, твердо верили в то, что исступленная боевая ярость делает их полностью неуязвимыми, и эта вера оказывала воздействие на их противников. Благодаря успешным войнам, Общество Леопардов смогло существенно расширить географию своих бесчинств.

Но вот тогда-то, на гребне успеха, Общество и начало терять постепенно свою магическую силу, - слишком много "леопарды" употребляли вина - решимость слабела, появлялась склонность к праздности, к привольному сну до полудня, даже к любовным утехам, - а там, где в дело вмешиваются женщины, сохранять независимость мышления становится чрезвычайно трудно. Ужасные маски, призванные вызывать трепет, превращались в предмет щегольства: "леопард" в просто ужасной маске казался теперь отсталым и недалеким, ценились теперь только вычурно-ужасные маски, и в начавшейся погоне за вычурностью про ужасность стали вообще забывать.

Одним словом, власть не принадлежала больше леопардам; власть перешла в руки женщин, виноделов и ремесленников, вырезавших и раскрашивавших маски; ни тех, ни других, ни третьих нисколько не волновало духовное единство и сплоченность Общества Леопардов, и Общество, раздираемое многообразными и противоречивыми внешними влияниями, быстро погружалось в пучину распрей. Распри чрезвычайно плохо сказывались на его авторитете; видя, что "леопарды", убивая друг друга, не испытывают тех затруднений, какие, по идее, должна была бы создавать магическая неуязвимость, лица, не входящие в Общество и до сих пор теоретически рассматривавшиеся как "добыча", "глупцы" и "едящие траву", стали смелеть, "набираться ума", нападать на "леопардов" и творить бесчинства на собственный страх и риск. Хаос, воцарившийся на всем пространстве созданной в ходе победоносных войн империи, не поддается никакому описанию; "леопарды" очень успешно упразднили повсюду местную власть, и теперь на восстановление порядка не было ни малейшей надежды; времена, когда уважались обычаи, когда не творились ежечасно разбой, притеснения и зверства, казались невозможной сказкой, рожденной отчаяньем призрачной мечтой; и вот тогда-то и изрекли свою волю духи огня.

Джо смущенно перетаптывался на пороге столовой; Виргиния, оцепенев от негодования, смотрела на него.

- Виргиния, - спросила Агнесса, - что у нас сегодня на обед?

- Суп и баранина со сладким перцем, мисс Нэнси, - ответила Виргиния, - но...

- Ты все правильно поняла, Виргиния: распорядись, чтоб накрыли и для Джо. Джо, ты любишь баранину со сладким перцем?

- Люблю, мисс Нэнси, но только мне, наверно...

- ...будет лучше сесть за стол и не пререкаться. Мы будем есть, и ты мне будешь рассказывать дальше. Я хочу дослушать твою историю.

Джо бросил на Виргинию извиняющийся взгляд: я-то, мол, прекрасно понимаю где мне место, а где мне не место, но что поделаешь с нашей мисс Нэнси, - если ей чего-нибудь захочется, она не отступит; и Виргиния, яростно закусив губу, отправилась на кухню отдавать распоряжение.

- А знаете, мисс Нэнси, - спросил Джо, с благоговейной тщательностью подвязывая себе салфетку, - как именно изрекли свою волю духи огня?

Тон, которым он задал этот вопрос, был какой-то лукавый и даже умиленный, - как будто после столь торжественного и грозного начала предполагалось некое неожиданно забавное и безобидное продолжение.

- Как? - спросила Агнесса.

- С помощью маленького мальчика, - ответил Джо.

- Как это?

- А вот как: жил в те времена один кузнец, очень честный и порядочный человек. Очень он сокрушался, видя, какие злодеяния кругом творятся, и более всего печалился о том, что сын его (ему тогда пять лет всего было) собьется с пути, когда вырастет или, вернее сказать, пойдет по тому же пути, что и все, по кривому пути, неправедному, пагубному. И вот ковал как-то кузнец с этими мыслями, этими страхами нож, выковал его любовно и тщательно, побрызгал на него водой с метелочки из пальмовых волокон, чтобы остыл, и положил на камень. Пришел сын к кузнице отца поиграть-поучиться, увидел нож, увидел, как красиво блестит он на солнце, и так ему этот нож понравился, что схватил он его и лизнул. Известное дело - дети, чего только не придет им в голову! И как только лизнул сын кузнеца нож, так тут же упал без сознания на землю. Бросился к нему отец, а сын открыл глаза и заговорил - заговорил не голосом пятилетнего мальчика и даже не голосом взрослого мужчины, а таким голосом, какой вообще от человека услышать невозможно: "Довольно греха. Довольно грязи. Довольно мрака. Мы, духи огня, духи ножа, выкованного с чистыми мыслями, полагаем предел. Зло, что прячется под масками, долго оскверняло чистый лунный свет, чистый звездный свет. Да будут маски сорваны и сожжены, носящие маски - поражены железом. После этого - вечный закон, вечная справедливость. Не грабить. Не воровать. Не брать чужого. Не лгать. Не клеветать. Не злословить. Всегда и везде думай о благе. Не делай ночью того, что стыдишься делать при свете солнца. Иди прямой дорогой, прямой дорогой", - и долго так говорил сын кузнеца, и хоть глаза у него были открыты, ничего они не видели и ничего в них не выражалось. А когда он пришел в себя, ничего он не помнил, только помнил, как красиво блестел нож. А в следующий раз увидел он этот нож уже в бликах пламени. Только одному человеку на свете мог довериться кузнец, рассказать о том, что произошло - своему старому отцу. Выслушал его отец, сказал спокойно: "Давно не собирались старики нашей деревни на сходку - нечего обсуждать было. Пусть теперь сойдутся, разомнут кости - может, и выйдет из этого какой-нибудь прок. Приходи сегодня ночью и приводи внука".