Это было к лучшему, - долгая праздность, как известно, порождает посторонние мысли.

- Джо уже ждет, мисс Нэнси, - сказала Виргиния, когда Агнесса встала из-за стола. - Сядете в коляску, проедетесь туда, проедетесь сюда, - не нужно, чтоб у людей были посторонние мысли: "Вот, мол, мистер Блай уехал, куда уехал, надолго ли..." Мистер Блай уехал, а мисс Блай - вот она, все видит, все замечает, да и приятно им будет, людям, посмотреть на молодую хозяйку.

Что верно, то верно: Джо вот, например, широко заулыбался от умиления, глядя, как Агнесса в белом платье спускается по белой лестнице, - круглый вырез платья украшен был бантом, а посередине банта была брошь - очень скромная, просто серебряная монограмма дома Блаев, только и всего. Но на Острове эта скромная брошь никому не казалась скромной.

- Доброе утро, мисс Нэнси, - сказал Джо, одной рукой сжимая вожжи, а другой держа на отлете цилиндр. - Куда поедем?

- Туда и сюда, - ответила Агнесса, поднимаясь в коляску и отмахиваясь от кучера и двух горничных, бросившихся ее подсаживать.

- Очень даже можно, мисс Нэнси! - понимающе воскликнул Джо - он все понимал и всегда пребывал в превосходнейшем настроении. - Туда и сюда. Очень даже можно.

Агнесса опустилась на серое плюшевое сиденье, Джо легонько тряхнул вожжами, и две серые с иссиня-черными гривами и хвостами лошади тронулись с места.

И как только Агнесса покачнулась на плюшевом сиденье, как только застучали копыта, так тут же воображение ее вернулось к имени, которое давно уже ее занимало - Парацельс.

Агнесса легла поздно, потому что читала - вернее, пыталась читать - Парацельса. Ничего необычного в этом не было - барышни хороших домов Острова любили придумывать себе эксцентричные увлечения. Луиза Ван-Тессел, например, увлекалась фортификацией и часами изводила Агнессу, когда та гостила у Ван-Тесселов, показывая и подробно объясняя ей планы старинных крепостей. Луиза говорила, что не выйдет замуж за человека, который не будет досконально разбираться в фортификации, и это было разумно - кое-какие молодые люди начинали уже серьезно заниматься предметом, заодно осваивая непростую науку, которая самому удачливому из них весьма бы пригодилась - науку примеряться к нраву Луизы. Но для Агнессы Парацельс был не просто эксцентричным увлечением.

Как мы уже сказали, Агнесса с детства интересовалась феями. Из романтических повестей она быстро узнала, что помимо фей вообще, бывают еще феи, непосредственно связанные со стихиями воздуха и воды - сильфиды и ундины. И, когда речь заходила об этих стихийных феях, тон повествователей немного менялся - давалось понять, что под флером легкой, забавной сказки скрывается нечто большее, появлялись глухие намеки на тайные знания, на древние, недоступные для непосвященных науки - алхимию, астрологию, оперативную магию... И если современность почитает эти науки вздором, то только потому, что сама современность - непосвященная... Агнессу очень привлекла эта мысль. У нее был дом и апельсиновая роща - она не хотела и не должна была быть непосвященной.

У истоков романтического увлечения стихийными духами стоял одутловатый швейцарец с брюзгливо скривившимися губами - Парацельс. Солидный немецкий том по истории науки, где был помещен портрет, разъяснил Агнессе, что именно этот явно мизантропически настроенный господин создал учение о стихийных духах и ввел в обиход их названия: ундины, сильфы, саламандры и гномы, - названия, широко распространившиеся, но нельзя сказать, что вполне ясные. Солидный том мягко намекал на необузданность воображения прославленного ученого, но человек на портрете совсем не похож был на восторженного мечтателя. И уж чего-чего, а романтических томлений его книга о стихийных духах была лишена напрочь.

Книгу привез Агнессе шустрый негритенок в красной ливрее, на которой был вышит золотом знак дома Ван-Тесселов - весло, обрамленное лавровым венком. Спрыгнув с огромной белой лошади, на спине которой он непонятно каким чудом удерживался, негритенок, лоснясь от удовольствия, преподнес лично Агнессе пакет - в нем была книга и любезное письмо от старшего Ван-Тессела: "Милая Агнесса, я чрезвычайно горд тем, что наша библиотека оказалась способна прийти вам на помощь", - и далее та же мысль, повторяемая во все более и более вычурных вариациях. Внизу была приписка от Луизы: "Нэн, ты хочешь быть по-настоящему оригинальной. Ты начинаешь читать книги, которые невозможно читать в принципе".

И пожалуй, Луиза была права. Книга была написана на ужасающем немецком, - создавалось впечатление, что писалась она под диктовку, что диктовавший был постоянно не в духе, а писавший постоянно пребывал в страхе получить подзатыльник. Над некоторыми фразами приходилось раздумывать очень долго: Агнесса съедала один бисквит, другой, а смысл все не прояснялся, - так что Виргиния в конце концов сказала, что отберет у нее или коробку с бисквитами, или книгу - на выбор. Пришлось отказаться от бисквитов, - книга, несмотря ни на что, оказалась интересной.

И неожиданной, - совсем неожиданные вещи, например, были написаны о сильфах. Агнесса видела и балет "Сильфида" (в Ривертонском театре был очень хороший балетмейстер-англичанин, сманивший за собой из Лондона еще и нескольких балерин, - здесь они получали такие деньги, какие им в Англии и не снились), и читала французский перевод одной русской романтической повести под тем же названием. Образ, возникавший при слове "сильфиды", был нежен и невесом: живущие в воздухе прекрасные девушки, чьи прозрачные руки ткут радуги и облака, чьи поцелуи заставляют поэтов писать длинные, сумбурные и завораживающие стихотворения... У Парацельса сильфиды не упоминались вообще, - речь шла только о сильфах, и сильфы эти были существа грубые, дюжие, высокие и не наделенные даром речи.

"Хорошенькие духи воздуха!" - подумала Агнесса; воздушность - что бы ни понимать под нею: изящество облика или изящество облеченной в слова мысли, - была явно чужда этим сильфам. Странно было и то, что Парацельс постоянно называл их то sylvestres - "лесные", то прямо по-немецки waltleut - "лесные люди"...

- Джо, - спросила Агнесса, - что ты знаешь о леших?

Они ехали низиной, и ничего вокруг, кроме высокой стены тростников по обоим краям дороги, не было видно. Было тихо - голоса работавших приглушенно доносились откуда-то издалека. Джо обернулся к Агнессе и широко, белозубо улыбнулся - казалось, он только и ждал именно этого вопроса.

- О леших, мисс Нэнси? Что все знают, то и я знаю.

- А что знают все?

Кто хочет знать, как выглядел Остров в прежние времена, должен уйти далеко, очень далеко от побережья - к Диким Холмам. Но только лучше, конечно, туда не ходить, потому что ничего хорошего в этих холмах нету: их покрывает сплошная непроходимая чаща, в которой хорошо только прятаться от жары, потому что солнечный свет из-за густоты ветвей до земли почти не доходит, а низины основательно заболочены, так что можно вволю наслаждаться и приятной тенью, и приятной сыростью. Но только наслаждаться следует, не сходя с места: лишний шаг - и ты уже или в трясине, или запутался в зарослях, заботливо заполняющих любой промежуток между стволами колючих, гибких и чрезвычайно прочных ползучих растений, или ухватился рукой за ядовитую фиолетовую лиану, которую не сразу распознаешь в сумерках - ожоги от нее долго не проходят, от них начинается жар и в голову лезут странные видения, окрашенные мутно-фиолетовым цветом. Одним словом, порядочному человеку, который любит трудиться, в этом лесу делать нечего, но вот только не все, мисс Нэнси (тут в голосе Джо появилось искреннее негодование), любят трудиться, не все. Были такие ленивые, нерадивые слуги, которые не хотели работать на плантациях, убегали от своих хозяев, - ну а куда на Острове можно сбежать, если не в лес? Поэтому тех, кто потом возвращался, особо и не наказывали - примерными работниками становились. Вот так-то, мисс Нэнси, - веско сказал Джо и сделал выразительную паузу, словно давая понять как непросто все в мире.

- Так что же лешие? - спросила Агнесса. - Умеют они говорить?

Нет, мисс Нэнси, - они молчуны. Вот в том-то и дело, что они молчуны. Тяжело с ними. Это ведь старый лес, индейский. Вы про индейцев-то слышали, мисс Нэнси? Я еще их застал, - вот уж, прости господи, были люди - хуже привидений: тощие, руки как плети, ходили сгорбившись, глаз не поднимали, а когда поднимали, не по себе становилось - унылые были глаза. Но кое-что эти индейцы делать умели - резчики по дереву они были отменные. Я видел их селение: лачуги от ветра шатаются, внутри шаром покати, много-много, если пара горшков найдется, а спали так прямо на голой земле, но зато у каждой семьи свой идол, любимый, наследственный - чурбан с вырезанной на нем угрюмой, безобразной харей. Леший. Великий бог. Творец мироздания. Того, какое у них было. А зачем он его сотворил, никто не спрашивал - ведь тяжелый это вопрос, мисс Нэнси. Я помню, как долговязый Эйби рассказывал, церковный наш староста - очень благочестивый был человек, а вот в молодости случился с ним грех. Гордый был, и показалось ему как-то раз, что выпороли его незаслуженно. Распалял, распалял себя обидой, а потом взял да и сбежал. Прямо днем, с плантации. И естественно, в лес. Думал пожить в лесу какое-то время, а там уже сообразить, куда податься: тревога уляжется, и вот он тихонечко-тихонечко, да и доберется до портового города, а там тихонечко-тихонечко, да и на корабль янки... Глупо, конечно, но они все так думают.

И вот, пока было светло, старался Эйби забиться как можно глубже в чащу, - живого места на нем, конечно, не осталось, но и обида жгла, и солнце как-никак сквозь ветки все-таки пробивалось. А как стало смеркаться, да как вышел он к большому болоту - он и не знал даже, что бывают такие большие болота, - вот тут и начал Эйби помаленьку остывать. Болото тянется себе и тянется - тростники, окна темной воды, раз окно, два окно, три окно, со счету собьешься, а ведь чтобы сгинуть без следа, и одного-то хватит. Тело горит, саднит, чешется (какая уж там плетка - вспоминать смешно!), и начинаешь понимать, что это значит -- настоящая лесная чаща. И тишина. Полная тишина. И в лесу, и на болоте. Даже странно, почему так тихо: ну пусть вечер, но должна же живность какая-нибудь ночная пробежать, ветка треснуть... Тишина. И как только Эйби этой тишине удивился, так тут он и услышал шаги.

Вот, мисс Нэнси, как человек ходит, все мы слышали. И как животные ходят, все мы слышали. И, кроме животных с человеком, вроде и ходить-то некому - так ведь? Вот почему Эйби как шаги эти услышал, так даже и не вздрогнул и не похолодел от страха - просто стало у него на душе невыносимо тяжело и одиноко. Другие шаги это были, другие - не такие, какие и за шаги-то принять можно... а вот если бы пень вдруг ни с того ни с сего сдвинулся с места да пошел бы ни с того ни сего, непонятно куда, непонятно зачем, просто так - пошел бы себе да и все - вот такие это были шаги.

А потом Эйби увидел шагавшего. Высокий - в полтора человеческих роста. Косматый - такой косматый, что невозможно было различить черты лица... но только едва ли оно было добрым. Сутулый - словно придавленный какой-то тяжкой неразрешимой думой. С длинными, могучими, но как-то безвольно висящими руками. "Ничего страшного, - сказал себе Эйби. - Ничего страшного". Действительно, ничего страшного не было - было очевидно, с мгновенно возникшей, унылой и безнадежной ясностью очевидно, что великий хозяин леса его не заметит.

Но, конечно, у хозяина была своя цель, была, - не просто так он вышел из чащи на берег болота. Была на этом берегу одна странность - большая куча увесистых булыжников. Непонятно было, откуда она взялась. Не было в ней как будто бы никакого смысла. Но размеренные шаги свои хозяин направлял именно к ней. Подошел, присел рядом, чернея сутулой глыбой в ночи... застыл - то ли задумался, то ли так просто застыл, кто его знает, но застылость эта длилась, длилась, скучно длилась, томительно, невыносимо длилась - и только где-то через полчаса в болото полетел первый булыжник.

В окне темной воды что-то увесисто чмокнуло, подбросило вверх водяной столб, разошлось кругами... Потом все стихло. Прошло еще с полчаса. Следующий булыжник попал в трясину, - здесь все уже было по-другому: чмоканье было менее отчетливым, но зато более сочным, жирным; трясина мягко колыхнулась и снова замерла в ожидании. Прошло еще с полчаса... ну да, впрочем, куча была большая, ночь длинная, о каждом булыжнике не расскажешь. Ничего плохого не делал леший Эйби, не в него же он, в конце концов, камнями швырялся, - но только чувствовал Эйби, как с каждым летящим в болото камнем падает и муторно замирает у него сердце... и понимал он, что еще одна-две такие ночи - и он не выдержит. Заорет что есть мочи благим матом - и утопится в этом чертовом болоте.

Потому что трудно людям с лешими. Непонятно, что все это значит. Развлечение? Ну, бывают у людей глупые развлечения - в карты играть, напиваться... - но даже в самых глупых человеческих развлечениях все-таки есть, есть какое-то движение души. Сегодня твой приятель напьется и скажет: "Ну и сволочь ты, Джо", - и вы подеретесь, а завтра он напьется и скажет: "Милейший человек ты, Джо", - и вы обниметесь. А тут булыжник за булыжником... булыжник за булыжником... век за веком... в одно и то же болото. Или, может, это высшая мудрость какая? Индейцы вот так и думали. Справедливым лешего называли. Ну, конечно, он справедливый - вот сравнить хотя бы, например, с надсмотрщиками. Людей жестоких, раздражительных в надсмотрщики, понятное дело, не берут, а все-таки разве не случается такое, мисс Нэнси, что порой накажут они кого-нибудь несправедливо? А вот у лешего - куча камней на берегу, и что один камень, что другой - никакой ему разницы... плюх да плюх... и тишина в промежутках. А еще верили индейцы, что если дерево скрипит ночью, то это голос их бога - мерный такой, неторопливый, бесстрастный, мудрый... И вот от этой-то мудрости они все и вымерли - сами собой, незаметно, никто их особо не притеснял, не трогал, просто не ужились они с новыми людьми, у которых другие глаза - не унылые.