Господин Варма согласился тут же - как будто речь шла о чем-то само собой разумеющемся. Сразу видно - индус; европеец все-таки для приличия помялся бы, пробормотал бы: "Ну, право, я не знаю", - или еще что-нибудь тактичное. А индус - хоть он и образованный, хоть (не будем все-таки отрицать этого) и неглупый - все равно дикарь и дикарем останется. Так смотрел на тетю Грейс, как будто готов был идти за ней на край света!

А идти и вправду пришлось - в том смысле, что не ехать. Когда новообразовавшаяся необычная компания вышла из сада, дамы вспомнили, что коляска, на которой они приехали из поместья, рассчитана только на четверых. Что было делать? Марта, смотревшая на господина Варму с удивлением, но все-таки понимавшая, что он относится к категории господ, великодушно предложила уступить ему свое место. Господин Варма отказался от этого предложения с поспешностью и даже со страхом - словно его побуждали совершить святотатство.

- Лишить женщину ее места? - воскликнул он. - Нет.

"Вот, - подумает, возможно, читатель, - дикарь-то дикарь, а джентльмен". А по нашему мнению, тут что-то другое, особое, индийское - религиозное, может быть, кто их там знает!

Но что же все-таки было делать? Нанять извозчика?

- Да зачем извозчик? - сказал господин Варма, глядя на тетю Грейс. - Просто скажите ваш адрес - я люблю ходить пешком.

- Сент-Николас-Стрит, четырнадцать, - ответила Грейс. Ничего особенного в том, что она назвала свой адрес, разумеется, не было, и трудно объяснить, почему у Луизы и Агнессы возникло от этих слов ощущение чего-то стремительно развивающегося.

- Совсем недалеко, - сказал господин Варма. - Прошу вас, езжайте, я дойду быстро.

И они поехали. Ехали молча. Только Луиза с восхищением воскликнула:

- Ну вы даете, тетя Грейс! - и оглянулась. Господин Варма быстрым шагом шел за ними. Коляска выехала на площадь - главную в Ривертоне, проехала мимо здания Законодательного Собрания - нечто классическое, с колоннами, бледное, маловыразительное, мимо памятника первооткрывателю Острова дону Энрике де Сан-Педро-и-Сьете-Арройос - дон был невысок, плотен, важно стоял, уперев руки в бока, шляпа с пером на голове у него тоже была важной, и шпага на боку - тоже, и особенно важными были борода и усы; никто не мог сравниться в важности с доном Энрике - разве что только Кот в Сапогах... свернули с площади, проехали мимо ресторана Дюбуа - "самого парижского ресторана Нового Света"; окна его в любое время суток выглядели только что и безупречно промытыми, но сейчас на одно из них был налеплен плакат, угрожающими черными буквами призывавший: "Голосуйте за коалицию Джона Смоллфиша!"; снизу кто-то от руки написал: "А кто это?"... - и вот показалась, наконец, церковь святого Николая (колониальное барокко; стиль, необычный для бывшего штата, но городской совет в свое время очень здраво рассудил, что "готика на юге не выглядит естественно, а псевдоготика не нужна вообще", и пригласил архитектора из Мексики), вот, наконец, и дом четырнадцать. Коляска остановилась. Женщины вышли и стали ждать. На какое-то мгновение все показалось им странным, - но господин Варма был хороший ходок. Тетя Грейс увидела его первой и тут же (в чем, надо заметить, не было никакой необходимости) двинулась ему навстречу.

- Быстро вы ходите, - сказала она, подойдя к нему.

- Это все вы рисовали? - спросил господин Варма, войдя в гостиную и обведя взглядом стены.

- Я, - ответила тетя Грейс. - А что же, это так плохо, что вы сразу догадались, что это я?

Индусы, как известно, умеют льстить.

- Нет, - сказал господин Варма. - Я догадался, что это вы, по прямо противоположной причине - потому что это хорошо.

Ну а от себя мы скажем так - недурно. Десятка два акварелей и рисунков углем - в основном, виды английских поместий - весною (окруженный акварельной зеленью газонов усадебный дом глядится в акварельно-прозрачный пруд) и поздней осенью (дом вдалеке, под угольно-серыми тучами, и к нему тянется аллея угольно-черных голых деревьев). На одном рисунке была девочка, со свечою в руке пробирающаяся куда-то ночью по огромному залу; девочка замерла в испуге: прямо перед нею из темноты вырос железный рыцарь, стоящий на постаменте в углу - забрало рыцаря было поднято, и пламя свечи жутко освещало темную пустоту вместо лица. Господин Варма, внимательно вглядевшись в этот рисунок, обернулся к тете Грейс, - в глазах у него были ирония, понимание, теплота - богатейшая, можно сказать, гамма выражений; "Все с вами ясно", - как будто говорил этот взгляд.

"Все со мной ясно", - подумала тетя Грейс. Голова у нее кружилась, хотя вина она еще не пила. А что же будет за ужином?

А за ужином было весело. Луиза, никогда не чувствовавшая себя скованно, при виде ковриги, щедрейше пропитанной медом, и целой эскадры пирожных-корзиночек с ежевичным вареньем расковалась окончательно.

- Вы думаете, я все это не съем? - спросила она, не обращаясь ни к кому в частности. - Ошибаетесь, очень даже съем.

Агнесса собственноручно разлила вино по бокалам. Господин Варма смотрел на ее руки - он знал, кто такая Агнесса Блай. Особое чувство возникает, когда такие руки наливают тебе вино - не то чтобы прилив тщеславия, нет, но ощущение доверительной близости власти.

- Вы пьете вино? - задним числом спросила тетя Грейс (она вдруг вспомнила, что ничего не знает об индусах - а пьют ли они вообще вино?) - Мы сегодня первый день у меня, и вот решили отпраздновать.

- Пью и с большим удовольствием, - ответил господин Варма. После того как он (довольно быстро) осушил первый бокал, Луиза, подобно знаменитому тирольскому патриоту, решила, что "время настало".

- Господин Варма, - сказала она, - мы очень хотим узнать - что же это такое - священный брак?

Индус пожал плечами.

- Ответ на прямой вопрос может быть дан только прямыми словами, - сказал он. - Вы, европейцы, не во всем любите прямые слова.

- К черту европейцев! - воскликнула вдруг тетя Грейс - вино, что ли, на нее подействовало, не знаем. - К черту европейцев!

- К черту европейцев! - радостно подхватили Агнесса и Луиза.

- Ну, это вы зря, - сказал господин Варма. - Европа не зря называется Европой: она финикиянка по своей сути, хотя у нее постоянно пытаются выбить это из головы. Но, если вы, как я понял, предоставляете мне возможность отвечать на ваш вопрос прямо, я прямо и отвечу: священный брак есть совокупление. Мужчины и женщины.

Простота ответа не разочаровала Луизу, а, напротив, привела ее в восторг.

- Здорово! - воскликнула она. - Но это же происходит постоянно. Где же золотой век?

- Да, в самом деле, где же золотой век? - насмешливо повторил господин Варма. - Скажите, вы часто встречали слово "совокупление" в стихах или в романах - одним словом, в изящной словесности?

- Разумеется, никогда не встречала, - ответила Луиза.

- Разумеется! Какое великолепное слово! Ровная дорога, уводящая в беспросветно-серую даль! А ведь это дело поэтов - писать о волшебных средствах, и, если ваши музы замолкают и тихонько уходят именно тогда, когда они должны блистать в лучших своих нарядах, то какого золотого века вы хотите? Представьте себе господина, который явился в концертный зал с твердым убеждением, что музыка - это нечто низменное и недостойное; он, конечно, будет ее слышать, но сможет ли он ее воспринять? Или, допустим, господин этот проникнется прогрессивными убеждениями и решит, что слушать музыку - столь же естественно и полезно для здоровья, как, например, чихать. Несомненно, это позволит ему держать себя в концертном зале более развязно, но начнет ли он воспринимать музыку, как вы думаете?

Никто ничего не ответил на это. Все поняли, что золотой век очень, очень далек.

- Но что же это такое... та музыка, о которой вы говорите, - прервала, наконец, молчание Грейс.

Вот тут произошло неожиданное - и такое неожиданное, в отношении которого невозможны никакие полутона - только твердое, решительное осуждение. А? Каково? Вот что значит пригласить индуса в гости! А еще говорят, британцы их цивилизовали! Если ты, читатель, наивно полагаешь, что британцы их цивилизовали, то что ты скажешь на это? Итак: когда Грейс задала этот свой неосторожный вопрос: "Но что же это такое... та музыка, о которой вы говорите?" - с милейшей индийской простотой господин Варма произнес в ответ два слова:

- Дайте руку.

Грейс поколебалась (еще бы!), но руку дала. Индус взял ее своей смуглой рукой ("красивой", - мельком подумала Грейс), и прошла очень напряженная минута. Агнесса и Луиза смотрели, затаив дыхание. Господин Варма отпустил руку Грейс.

- Вы что-нибудь почувствовали? - спросил он.

- Нет, - ответила она.

- Этого не может быть, - сказал он.

- Нет, - повторила Грейс и нервно потерла отпущенную им руку. - Нет. Или, если угодно, да, почувствовала. Шум - как если бы всех океанов - Атлантического, Индийского, всех, всех. Я парю над этим шумом. И мне хорошо. Как вы этого добиваетесь?

Господин Варма очень удивился этому вопросу.

- Добиваюсь? Чего же тут добиваться? Вы задали вопрос, и я почувствовал, что смогу на него ответить. На совершенно определенный вопрос совершенно определенного человека. У меня не было такого чувства раньше - в этой жизни.

Агнесса смотрела на Грейс (никакой тети Грейс больше не было; была только Грейс, Грейс Хастингс) и испытывала странную, щемящую зависть... и, казалось бы, к чему? К тому, как та прикусила губу! "Скажет ли мне кто-нибудь когда-нибудь такое, чтобы я вот так прикусила губу? И чтобы такими потрясающе выразительными стали линии носа?" - думала Агнесса... невесть что, в общем, думала.

Луиза, которой сам черт был не брат, ликовала. Все происходящее ей ужасно нравилось.

- Господин Варма, - воскликнула она, - подержите, пожалуйста, и меня за руку!

Господин Варма рассмеялся и легонько пожал ее протянутую руку.

- Очень мило, - сказала Луиза и залпом допила свой бокал. - Рассказывайте, рассказывайте нам дальше про священный брак!

- В Европе эта тема запретна, в Индии - полузапретна, - начал господин Варма. - Почему это так, я не могу сказать. Европейцы никогда не казались мне менее сладострастными, чем индусы; возможно, они просто более малодушны.

- Но половина европейского малодушия есть и у вас, - заметила Луиза.

- Да. Любители эфедры, пришедшие с севера, были очень смущены, увидев наши праздники, и Индия все никак не может оправиться от их смущения. Действительно, какое бесстыдство - праздник начала дождей! Все мокрое после дождя, вызывающее яркое, все надвигается, будоражит, лоснится - и посвежевшая небесная голубизна, и зелень священной пальмовой рощи, и блестящий на солнце камень площади перед храмом; посреди площади возвышение - каменная платформа высотой футов в восемь; собравшимся перед храмом, где бы они ни стояли, хорошо видно, что на ней происходит. И собравшихся много - не протолкнуться, но тишина полнейшая; только музыканты негромко наигрывают на флейтах, на арфах, и звуки как отчетливые серебряные письмена начертываются в воздухе; что же заставляет всю эту толпу сдерживать дыхание? С двух сторон на платформу ведут каменные лестницы: по одной из них поднялась царица, по другой, навстречу ей, царь. Царицу нельзя назвать вполне обнаженной - она вся усыпана драгоценностями; да вот только то, что следовало бы прикрыть, эти драгоценности отнюдь не прикрывают. Тяжелые серьги в ушах, тяжелое ожерелье на груди можно смело назвать величественными - но, когда, кроме них, ничего нет, величие приобретает особый оттенок; тело царицы лоснится, как и весь мир вокруг, грудь подобна надвигающейся туче, на животе играют три сводящие с ума складки... но мы забыли про пояс! Надет же на ней, в конце концов, пояс - и драгоценных камней на него не пожалели! Только вот не пояс это, а откровенное издевательство, - пустить бы с него спереди бахрому, чтобы прикрыть вот это самое, гладко выбритое место, средоточие мироздания... но и бахрома, и кусок ткани, и все, что вообще можно придумать такого рода, вопиющим, подчеркивающим образом отсутствуют.

Царь тоже хорош. Голый мужчина в короне с бычьими рогами. Но не то беда, что голый мужчина, - дорийские племена, захватившие Грецию и известные своей строгой нравственностью, женскую наготу не одобряли, но к мужской относились вполне положительно. Канон, по которому ваялись статуи Аполлона, был именно ими придуман, и никогда никого эти Аполлоны в соблазн не вводили - скорее наоборот. Предстань перед народом голый мужчина в невозбужденном состоянии, в этом не было бы угрозы для нравственности, в этом можно было бы усмотреть нечто философское или эксцентрическое, но не более того. Совсем иное дело - мужчина в возбужденном состоянии - такой, как наш царь! Он умоляющим жестом протягивает к царице руки - но этот жест не сообщает ничего нового. Мы и так очень хорошо видим, что всеми своими помыслами царь устремлен к ней. Царица делает вид, что она в ужасе - подведенные тушью глаза ее расширяются при взгляде на царский лингам, она показывает руками, что он очень велик, и качает головой: "слишком велик для меня", - и делает еще несколько забавных жестов, означающих "с такими размерами можно подступать только к корове" и вызывающих смех у понимающих язык жестов зрителей. Царь приходит в отчаяние: он не хочет корову, он хочет царицу, он падает на спину и закрывает глаза рукой, поверженный собственной не находящей выхода страстью, и это волнующий момент - ведь если царь повержен, всему его царству угрожает опасность! Царица понимает это, и царица спасает всех: она встревоженно подбегает к царю и с заботливым выражением на лице садится на него верхом, точным движением руки отправив лингам в то место, которое оказывается как раз ему впору. И теперь страсть овладевает царицей, и еще более грозная опасность нависает над всеми: царь-то что - еще немного, и желание, сдавившее ему горло, ослабит свою хватку - но что будет тогда с царицей? Ее страсть, не найдя выхода, превратится в ярость, которая обрушится на страну чумой, наводнениями и пожарами. Царь, будь стоек! Исступленная царица скачет верхом на тебе, и движения ее становятся все быстрее и быстрее, и любое из них может выбить тебя из равновесия, которое ты великим, царственным усилием воли сохраняешь на самом-самом краю, и царица опережает тебя - ненамного, но опережает; судорога, прошедшая по ее телу, скоро передается тебе, и вся собравшаяся на площади толпа облегченно вздыхает. Все будет хорошо - и не только в аграрном смысле (единственное, что способны уразуметь в священном браке европейские ученые), а вообще все.