Твоя Луиза."

Агнесса наблюдала за выражением лица тети Грейс, читающей письмо Луизы.

- Ну как? - спросила она, когда тетя Грейс закончила читать.

Тетя Грейс улыбнулась.

- Это та самая забавная пышка, которая обожает сладкое?

- Та самая. Теперь вы верите в то, что она действительно знает все?

- Она забавная. И она все расставила по своим местам. Я часто думала - мы все европейцы или потомки европейцев. Почему же мы все такие разные и нередко - до несовместимости разные. И, конечно, эти браки объясняют все. Рано или поздно, они привели к тому, что все перемешались и как будто бы перестали существовать в чистом виде: вроде нет больше германцев в чистом виде и нет больше ванов в чистом виде и так далее, и так далее, но на самом деле от перемешивания ничего не изменилось. Представь себе колоду карт, где карты расположены в строгом порядке, и колоду, где карты произвольно перемешаны, - разница есть, но все равно это те же самые карты. Когда я смотрела на них (Агнесса поняла, о ком идет речь), я всегда думала: а ведь они особые, совершенно особые, и нравственные категории тут ни при чем - это не подлость, не низость - нельзя же сказать "подло щелкает крышкой часов" или "подло обдумывает шахматный ход"; это просто суть, которая проявляется во всем. Я ничего не имею против них, я только хотела бы держаться от них подальше.

Агнесса наблюдала за странным облаком. Облако было похоже на парусный корабль, накренившийся под сильным ветром, но ветер был совсем-совсем тихий, и облако чуть заметно плыло по голубому небу.

- Но мы... к кому же относимся мы? - спросила Агнесса.

- Не знаю, - ответила тетя Грейс. - Знаю только одно - что меня очень интересуют ваны.

"Не отстанешь - и прекрасно, -написала Агнесса Луизе. - Ждем тебя с нетерпением. Только прошу - не захватывай с собой своего повара. Я понимаю, что он - гений, но наш повар может обидеться. Дай ему возможность показать себя - он будет счастлив. И привези, пожалуйста, с собой какие-нибудь книги про финикийцев - мы с тетей Грейс хотим знать о них все".

- Гектор, я сказала - неси осторожно, - крикнула Луиза вслед шустрому негритенку в ливрее дома Ван-Тесселов, который несся к крыльцу дома Блаев, умоляющим жестом, ладонями кверху, выставив перед собой руки. В правой руке его не было ничего, в левой была стопка книг, обернутая голубой бумагой и перетянутая розовой лентой, но Гектор балансировал руками так, словно в них обеих было по стопке и словно обе эти стопки были неимоверно тяжелы.

- Все будет в порядке, мисс Луиза, - весело прокричал Гектор, единым духом взлетел на крыльцо, поклонился Агнессе и тете Грейс и, получив указание, куда положить книги, скрылся в доме.

Агнесса и тетя Грейс поспешили навстречу Луизе, которую огромный, атлетического сложения кучер с легкостью, как пушинку, приподнял, ухватив за талию, и бережно, с довольной улыбкой, поставил на землю (со стороны любого другого мужчины это, конечно, было бы вольностью - но не со стороны кучера, катавшего Луизу на плечах, когда она была маленькой) и которая стояла теперь под своим белым зонтиком рядом с коляской и говорила: "Уф... уф... уф...", - томно прикрыв глаза.

- Вы знаете, что мне надо? - вместо приветствия спросила Луиза у Агнессы и тети Грейс, когда они подошли. - Мне нужна холодная ванна. Посадите меня в холодную ванну, дайте мне апельсинового сока и рассказывайте мне все по порядку.

Шеститомная "История Финикии", которую привезла с собой Луиза, принадлежала перу почтенного британского историка сэра Джеймса Пембертона и ценилась в Англии чрезвычайно высоко, благодаря основной выраженной в ней мысли: британцы суть, в значительной степени, потомки финикийских колонистов, некогда добывавших на Британских островах олово, и именно по этой причине смогла Британия стать великой морской державой; быть наследницей Финикии - почетно, ибо на финикийских традициях во многом основана вся античная культура: именно финикийцы изобрели алфавит, именно они основали Фивы, а также, по мнению Пембертона, Афины и Коринф; греческая Афродита - не кто иная, как финикийская Астарта, да и остальные греческие богини - ипостаси той же Астарты: Афина - Астарта-Воительница, Ника - Астарта-Победительница, Гера - Астарта-Царица, Артемида - Астарта-Охотница; греческий Дионис - не кто иной, как финикийский Баал, и, поскольку именно с культом Диониса связано возникновение античного театра, можно видеть в классической драме преемницу финикийских мистерий; великие мудрецы древности, Пифагор и Порфирий, - один наполовину финикиец, другой - финикиец полностью; финикийцы создали первые точные географические карты, через финикийцев познакомились греки с вавилонской математикой и так далее, и так далее, и так далее. Проще сказать, в чем сэр Джеймс Пембертон не усматривал финикийского влияния - в варварстве.

"История Финикии" была снабжена гравюрами, по стилю похожими на Доре и в не меньшей степени обладавшими способностью потрясать воображение. Чего стоил один только "Смотр тирского боевого флота" - триремы, плывущие по три в ряд, ряд за рядом, и рядам этим не было числа, и на носу каждой триремы свирепо скалилась львиная морда, и поднявшиеся, как крылья, весла стыли у всех бесчисленных трирем на гравюре под совершенно одинаковым углом; корабли идут близко друг от друга, авторитетно объяснила Луиза, что позволяет флейтистам, задающим ритм гребцам, играть на всех кораблях в унисон, и поэтому вся огромная эскадра гребет строго в такт; было странно представлять, что вся эта мощь приводилась в движение человеческими руками.

На другой гравюре был изображен морской бой: финикийская трирема, пробившая тараном борт вражеского судна, грозно, неумолимо наползала прямо на зрителя; по накренившейся палубе протараненного корабля в ужасе метались матросы - или падали, пораженные стрелами, - финикийские лучники только что дали залп; на носу финикийской триремы стоял капитан в боевых доспехах и торжественно вздымал руки кверху, вознося Баалу благодарственную молитву за удачный маневр.

Самого Баала можно было увидеть на другой гравюре: на фоне величественно-мрачных туч (какие особенно хорошо получаются на гравюрах) высилась колоссальная каменная статуя - сидящая на троне человеческая фигура с бычьей головой; фигура вызывала ужас - гораздо больший, чем вызвало бы изображение просто человека или просто быка, - и одновременно какое-то странное чувство, похожее на вдохновение. Перед статуей проходила церемония принятия присяги: адмирал, только получивший назначение, давал клятву, что будет не просто верно, а страстно служить интересам родного города; и что-то было в этой гравюре такое, что всякому глядевшему на нее становилось понятным - клятвы, данные Баалу, не нарушались.

"А что вы скажете вот на это?" - как бы молча спрашивал сэр Джеймс Пембертон, не давая никаких комментариев к гравюре, на которой был изображен семидесятичетырехпушечный линейный корабль Британского Королевского Флота "Минотавр". Под его бушпритом всей своей позой выражал готовность никому ничего не уступать и, если надо, боднуть как следует деревянный человек с бычьей головой.

Но были, разумеется, и гравюры более мирного содержания, и не просто мирного -беспечного. Солнце, беспечно клонящееся над морем к закату. Дорожка света, бегущая по волнам, и с той же легкостью скользящий по волнам финикийский торговый корабль: беспечен женственный изгиб его корпуса от носа к корме, беспечен парус на слегка изогнутой рее, и товары, которые он везет, тоже беспечные - вино, мед, оливковое масло; всем этим торговали и греки, но разве греки понимали толк в вине? Греки смешивали вино с водой, потому что не доверяли Дионису, который так и не стал до конца их богом, и осуждали финикийцев за их обычай смешивать вино с медом; мед в вине - как солнечный свет в морской воде; кто выпьет, воздав прежде хвалу Астарте и Баалу, поймет текучую сладость бытия; с улыбкой будет выслушивать он рассуждения о наилучшей форме государственного устройства и о прочих подобных вещах, казавшихся грекам очень важными; наилучшая форма государственного устройства, говорили финикийцы, - та, которая приносит счастье; а будет ли это монархия, олигархия или демократия - какая разница? "Но что такое счастье? Как его определить?" - глубокомысленно спрашивали греки, и финикийцы беспечно отвечали: "Счастье - это улыбка Астарты". Такой ответ казался грекам непонятным и даже опасным: кто их знает этих финикийцев - что у них на уме? Не хотят ли они обмануть греков, выбить у них твердую почву из-под ног? Нет, лучше все-таки смешивать вино с водой - надежней будет!

Оливковое масло финикийцы употребляли тоже иначе, чем греки. Для греков главная польза оливкового масла заключалась в том, что им натирались перед состязаниями атлеты - могучие мускулы лоснились на солнце, и казалось, что эти горделивые силачи пересилят любую силу, и от любой опасности можно будет спрятаться за их широкими спинами. Но вот Эллада уже под властью македонцев, вот она уже под властью римлян, а несокрушимые атлеты продолжают преспокойно натираться оливковым маслом и играть мускулами; "цирковой силач, - не без иронии замечает по этому поводу сэр Джеймс Пембертон, - совершенно необязательно будет хорошим солдатом". А что же финикийцы?

За что финикийцы особенно ценили оливковое масло, Агнесса не поняла - британский историк выразился по этому поводу чрезвычайно туманно.

- Я не поняла, - сказала Агнесса, подняв голову с сиреневой бархатной подушки (диспозиция была такова: Луиза лежала на диване и зачитывала вслух интересные места из четвертого тома, Агнесса, подложив под голову подушку, лежала на ковре, тетя Грейс сидела в кресле с чашкой чая в руках; обе они слушали Луизу: Агнесса - мечтательно, тетя Грейс - со спокойным интересом).

- Я не поняла, - повторила Агнесса, - зачем там финикийцы мазались оливковым маслом?

- Чтобы трахаться, - невозмутимо ответила Луиза, и Агнесса, резко приподнявшись на локте, устремила на нее негодующий взор.

- Луиза! Что за мерзость!

Луиза, довольная, рассмеялась - она любила внезапно ошарашить кого-нибудь вульгарным словечком и, когда получала в ответ возмущенное "что за мерзость!", считала это высшей наградой себе.

Тетя Грейс, видя неподдельность ее веселья, улыбнулась.

- Да, все очень просто, - принялась объяснять Луиза, - то, что говорят про любовь, про романтические чувства - это все ерунда. Половые сношения с мужчинами сами по себе, конечно, ужасны, но древние знали один хороший рецепт: если мужчина натрется там где надо оливковым маслом, а потом начнет натирать там где надо женщину... так осторожненько, легонечко, - Луиза показала пальцами, что значит по ее мнению "осторожненько" и "легонечко", и на лице у нее появилось такое выражение, как будто перед ней стояло блюдо с ее любимыми сдобными булками, - то все последующее будет уже не таким ужасным... и даже более того - приятным... и даже, прямо скажем уже наконец, - божественным. Возникнет ощущение, что все в мире гармонично, что все приятно прилажено друг к другу, что волна гладит песок, ветерок шелестит в листве, львица вылизывает львенка... и то, что хорошо для другого человека, точно так же хорошо и для тебя... и это понимание будет совершенно бесспорным, и в этой бесспорности будет блаженство... а природа блаженства такова, что раз испытавшие его захотят повторения. Вот это желание повторения и есть любовь.

- Как у тебя все просто получается, - сказала Агнесса.

Тетя Грейс ничего не сказала. Конечно, оливковое масло - не панацея. Но слова Луизы давали простор воображению: представлялся кто-то совершенно непохожий ни на кого из тех, с кем была знакома Грейс Хастингс, кто-то, с кем действительно могло бы быть приятно. Ей вспомнилась статуя Диониса, которую она видела в Неаполитанском музее. Статуя была без головы, и это тоже давало простор воображению: какая могла быть голова у этого тела с его плавными, струящимися, вкрадчивыми - прямо скажем, женственными линиями? Геракл, стоявший неподалеку, восхищал своей бронзовой, авторитетной тяжеловесностью, но ничего манящего в Геракле не было; а Дионис был манящий бог, и древние верно понимали, что только женственное бывает манящим.

Тетя Грейс задумчиво отпила чаю.

- А что же - греки не пользовались оливковым маслом в этих целях? - спросила она.

- Пользовались, конечно, - ответила Луиза. - Но сразу три античных автора - два греческих и один римский - с большим уважением упоминают об одном спартанском государственном муже - или вернее государственном старце, поскольку он был членом Совета Старцев, - который гордился тем, что никогда в жизни не делал трех вещей: не поносил за глаза врагов, не утаивал горькой правды от друзей и не мазал себя и жену "на финикийский лад" оливковым маслом.

- А вот это он уже в гавани, - сказала Луиза.

Корабль, беспечно скользивший по морю двадцатью страницами раньше, вернулся. Мачта с убранным парусом на фоне сотен таких же мачт; толстые канаты пропущены через вделанные в камень набережной бронзовые кольца; по сходням с борта сбегают смуглые, поджарые, чернобородые мужчины в белоснежных набедренных повязках; по двое они несут на плечах шесты с подвешенными к ним большими, плетенными из ивовых прутьев корзинами, но о корзинах мужчины не думают: глаза у них азартно блестят, рты широко раскрыты, они орут. Может, песню, может, просто так, от полноты души, - "финикийцы несдержанны", говорили греки, но Луиза была с греками не согласна.

- Я бы тоже на их месте орала, - сказала она.

- И от чего бы ты, интересно, орала? - спросила Агнесса.

- От больших ожиданий, - ответила Луиза, и, сделав пьяное, блаженное лицо, обняла Агнессу и, томно мыча, укусила ее в шею. - Вот от таких.

- Вот от таких?