- Мое, - ответила Грейс.

- Забирай, - сказал детина. - У этого нашли.

Он пнул ногой какую-то скорчившуюся у его ног фигуру и, рявкнув: "Встать!" - схватил ее за шиворот и рывком поставил на ноги. Грейс мельком поглядела фигуре в лицо. Лицо было тусклым, одутловатым, угрюмым и неприятно знакомым; Грейс никогда не хотелось смотреть на это лицо.

- Поворовал и будет. Пошел! - Детина ткнул в спину Роберта Гранта, и они оба стали исчезать в тумане.

- Да что же ты молчишь? Что же ты молчишь? - истошно заголосила откуда-то вдруг взявшаяся аляповато одетая, жирная, коренастая, очень похожая на Роберта Гранта баба - его сестра. Она любила бывать у них в гостях, и с этим совершенно ничего нельзя было поделать. "Это - моя сестра", - говорил Грант, и лицо у него делалось каменным; и ледяной тон тут тоже не помогал. Сестра Гранта была не из тех, кого может смутить ледяной тон. "Родственников не нужно любить, - говорила она, - родственников нужно терпеть". Нужно ли?

- Что же ты молчишь? - вопила коренастая баба. - Они ведь его повесят! Скажи им, что это твой муж, что он не мог у тебя ничего украсть!

- Отстаньте от меня, - сказала Грейс, повернулась и пошла своей дорогой.

Уже когда Марта объявила, что приехал мистер Джонсон, Грейс поняла, что что-то случилось. Джонсон был поверенный по делам Гранта; Грант позавчера рано утром уехал в Лондон; Джонсон даже и вместе с Грантом никогда не приезжал сюда, в усадьбу; почему он вдруг приехал один? Когда Джонсон вошел в гостиную, взгляд его не излучал, как обычно, бодрую уверенность в успехе; взгляд его был полон скорби и призывал к стойкости и смирению.

- Увы, миссис Грант, увы... ваш супруг... сердечный приступ... прямо во время подписания договора... увы... - И с глубоким чувством Джонсон добавил. - Это был очень удачный договор, миссис Грант, очень удачный!

- Вот так я стала вдовой, - сказала тетя Грейс. Рассказ, начатый утром в апельсиновой роще, был закончен поздно вечером в гостиной. Агнесса смотрела на тетю Грейс широко открытыми глазами. Огни свечей изумленно дрожали в них. Тетя Грейс улыбнулась племяннице.

- В мире очень много хорошего, - сказала она. - Очень много. Я это поняла, когда перестала быть женой Роберта Гранта. Конечно, это звучит не по-христиански, но это правда.

- Тетя Грейс... - начала Агнесса.

- У тебя есть что мне сказать? Я все время видела, что у тебя есть что мне сказать. Мы будем говорить об этом завтра, послезавтра, послепослезавтра... Времени у нас сколько угодно. Но сейчас мне уже надо лечь спать - я никогда до сих пор никому ничего не рассказывала.

"Дорогая Луиза, ко мне приехала тетя Грейс, и ты, наверное, будешь удивлена, узнав, чем мы сейчас с ней занимаемся. Мы читаем и обсуждаем Парацельса..."

"Узнаю Агнессу, - подумала Луиза Ван-Тессел, полненькая, смешливая, русоволосая девушка. Она пила кофе, ела сладкую, сдобную булку (уже вторую за утро - но ничего нельзя было поделать с этими булками, "булками Ван-Тесселов": они выпекались в имении, поставлялись в бешено несущихся фургонах (чтоб не успели остыть) в Ривертон и были горячо любимы не одной только Луизой) и читала письмо. - Узнаю Агнессу - скоро все на Острове станут читать Парацельса!"

"...но многого мы не понимаем, и нам требуется помощь знающего человека". -

Это было верно рассчитано: Луиза терпеть не могла признаваться в том, что чего-то не знает.

"...Парацельс пишет о браках людей со стихийными духами..." -

"Моя милая Агнесса! Всех девиц интересуют обычные браки, а ее интересуют браки со стихийными духами!" -

"...и выстраивает очень любопытную шкалу: чаще всего, по его утверждению, люди женятся на ундинах, реже бывают браки с сильфами, еще реже - с гномами, и совсем никогда не бывает браков с духами огня. Несомненно, что Парацельс, как человек положительный, не выдумал это распределение, а заимствовал его из некоего источника. Но что это может быть за источник? Вопрос, наверно, не такой уж простой, но, зная твою потрясающую эрудицию..."

Луизе только задайте вопрос! Она внимательно перечитала письмо Агнессы, хмыкнула и велела служанке принести ей бумагу, перо и чернильницу. Не задумываясь, ровным, круглым и до чрезвычайности разборчивым почерком она принялась писать: "Дорогой мистер Сэлмон! Мне очень неловко отвлекать Вас от Ваших мудрых занятий, но ясное понимание того, что только человек Вашей эрудиции в состоянии мне помочь, придало мне смелости обратиться к Вам вот по какому поводу..." - Луиза внятно изложила вопрос Агнессы и завершила послание просьбой "еще раз извинить за докучливость", заверениями в глубочайшем уважении и подписью: "Ваша Луиза Ван-Тессел". Ван-Тесселы, щедро поддерживавшие все, что имело отношение к науке и просвещению, не забывали и о Ривертонской библиотеке, поэтому отправить подобное письмо ее директору было со стороны Луизы не такой уж и большою смелостью. Уже вечером она получила ответ, и на следующее утро Агнессе Блай было отправлено письмо, которое приводится ниже.

"Дорогая Агнесса! Не знаю, с чего ты взяла, что я обладаю какой-то там "эрудицией", но твой вопрос по счастью оказался настолько элементарен, что ответить на него мне не составило ни малейшего труда. Штейнфельд ("Старшая Эдда как хранительница общегерманских традиций", том пятый, страница четыреста сорок третья, Аугсбург, тысяча восемьсот пятьдесят девятый год) пишет, что германские племена, переселявшиеся из Азии в Европу, делили местное население, с которым им приходилось иметь дело, на четыре весьма несходные одна с другой категории: ваны (они же светлые эльфы), карлики (они же черные эльфы), снежные великаны и огненные великаны. К ванам древние германцы относились с опаской и уважением - это был высокоразвитый народ земледельцев и мореплавателей, народ, почитавший богиню, наделявшую тайными знаниями, народ, первый начавший разводить в Европе яблоневые сады. Мейе в своей "L'Europe phénicienne' отмечает черты сходства между богиней ванов и финикийской Астартой; по его предположению, ванами германцы называли финикийских колонистов, освоивших атлантическое побережье Европы. Мейе идет так далеко, что производит слово "эльфы" (древневерхненемецкая форма - "alpî"), равно как и латинское "albus", "белый", от финикийского "lâbân", "белый", и, поскольку Ливанские горы суть, если перевести их название с финикийского, "Белые" горы, Мейе объясняет "эльфов" как "народ, некогда обитавший у подножия Ливанских гор". Штейнфельд не идет так далеко и задается вопросом, откуда могли взяться "черные эльфы", если эльфы по определению - "белые" (Мейе, парируя, объясняет "черных эльфов" как эвфемизм), но в целом считает гипотезу Мейе о ванах как о финикийских колонистах достойной внимания.

Теперь о карликах. На этих германцы смотрели во всех отношениях сверху вниз: это был не народ, а народец, мелочный, жадный и вороватый. Карлики владели кое-какими ремеслами, но более всего славились искусством обмана. Германцев они уверяли в том, что ваны - опасные колдуны, мечтающие погубить храбрых германцев, ванам доказывали, что германцы - тупые вояки, помешанные на воинской дисциплине и видящие свою миссию в том, чтобы навязать ее всему миру; и ваны, и германцы понимали, что карликам нельзя верить, но иногда все-таки верили им, и тогда вспыхивали распри. Вот почему, заключая мирный договор, ваны и германцы воздвигали стелу с изображением бога-хранителя договоров, попирающего карлика; попирая карлика, он попирал клевету и раздор. Постепенно из этой образности развилось представление о четырех карликах, поддерживающих небо по четырем сторонам света; мировая гармония и свобода перемещения карликов мыслились несовместимыми; только застыв под тяжестью легшего на их плечи небесного свода, не способные сдвинуться ни на шаг с твердо определенных мест, лишались они возможности строить козни, угрожающие всеобщему спокойствию и порядку.

"Снежными великанами" германцы называли охотничьи племена, обитавшие в северных лесах. Отношение к ним зависело от отношения к ванам: те, кто были противниками сближения с ванами, восхищались грубоватой простотой снежных великанов, их силой, способностью переносить холод, глубоким знанием всего, что имело отношение к лесу. "Лес был всегда, и снежные великаны были всегда. Они помнят времена, когда ванов еще и в помине тут не было", - на этот аргумент и на призывы учиться у снежных великанов "древней мудрости" сторонники сближения с ванами отвечали, что "да, снежные великаны жили тут всегда и ели сосновую кору, когда им не везло на охоте, потому что, пока с юга не приплыли ваны, им не от кого было получать хлеб в обмен на пушнину. Конечно, сосновая кора приучает к стойкости и неприхотливости, но неужели только этого достойны благородные германцы?" Противники сближения с ванами возражали, что рассказы про сосновую кору - недостойная выдумка, но в глубинах своих благородных германских душ все-таки считали снежных великанов немножко дикарями.

Об огненных великанах можно сказать довольно мало - собственно, почти только то одно, что в отличие от снежных великанов, живших на севере, они жили на юге. Штейнфельд сближает их с греческими киклопами и, соответственно, считает, что речь в данном случае должна идти не о народе, а о тайном обществе.

Итак, Агнесса, теперь я могу ответить на твой вопрос. Древние германские представления о четырех вышеописанных категориях не-германцев сохранились не только в "Эдде" - какие-то воспоминания о них успел застать Парацельс и именно их преобразовал в свое учение о стихийных духах. В "водном народе" (wasserleut) мы узнаем ванов, а ундины - это и сама Астарта Морская, покровительница мореплавания, и ее жрицы. Отождествление карликов с гномами не требует больших умственных усилий, а "мужичками земли" (ertmenlein) гномы именуются потому, что будучи попираемы, имели возможность вступить в весьма тесную связь с этой стихией. "Лесной народ" (waltleut) - это северные великаны, а духи огня, именуемые у Парацельса "вулканы" (vulcani), как нетрудно догадаться - великаны огненные. Но вот что интересно. Поскольку германцы вступали в браки с местным населением, у них, естественно, существовали и представления о том, с кем браки более желательны, с кем - менее, представления, выстраивавшиеся в определенную, если воспользоваться твоим термином, шкалу. Шкала эта не сохранилась в "Старшей Эдде", но мы совершенно неожиданно обнаруживаем ее у Парацельса! Mutatis mutandis - чаще всего германцы заключали браки с ванами, и эти браки считались наиболее желательными; в Скандинавии к какому-нибудь особо преуспевающему фермеру или особо удачливому рыбаку до сих пор могут обратиться с шутливым вопросом: "Супруга твоя, часом, не из эльфов?" Браки со снежными великанами заключались реже, и к таким бракам особо не стремились: "Снежную великаншу не приучишь к прялке - она все время будет думать о лесе", - говорится в "Эдде". Браки с карликами считались нежелательными вовсе, несмотря на то что карлики, весьма невысоко ценившие своих соплеменниц, готовы были платить за германских девушек любую цену; родителей, выдававших дочь за карлика, подозревали в том, что их привлекает в первую очередь полнейшая нещепетильность карликов в определенных вопросах. Наконец, браки с огненными великанами как с членами тайных мужских союзов, связанными обетом безбрачия, были невозможны в принципе. Вот так Штейнфельд отвечает на твой вопрос. Я, в общем, с ним согласна. И еще по поводу браков. Как известно, Парацельс утверждает, что у духов стихий нет души (оригинальные у него получаются духи!), несмотря на то что они могут быть чрезвычайно "мудры и разумны". Не стоит забывать, замечает Штейнфельд, что речь здесь идет о христианской душе; для древних германцев, как и для древних греков, наличие разума и мудрости предполагало наличие души, как наличие взгляда предполагает наличие того, кто смотрит. Утверждение Парацельса можно было бы отбросить как не восходящее ни к какому древнегерманскому прототипу, если бы он не написал еще кое-что, весьма странное: да, души в христианском понимании слова у духов стихий нет, но, вступая в браки с людьми, они могут ее получить. С церковной точки зрения, утверждение, конечно, совершенно нелепое, но зато древнегерманский прототип тут уже вполне просматривается. Дело в том, что у германцев существовало понятие "истинно германского духа" - в чем он заключался, выразить в словах, пожалуй, невозможно; в лучшем случае, получилось бы что-нибудь вроде "да, мы - германцы! Мы уж такие! Не какие-нибудь там! Настоящие! Настоящие германцы!" Народы, не являющиеся германскими, "истинно германским духом", естественно, обладать не могли и, как не сомневались германцы, очень переживали по этому поводу. "Да, мудры ваны, мудры, кто бы спорил... А все-таки не германцы... нет в них чего-то такого, что только в германцах есть... чего-то такого... ну, одним словом, германского!" Печально, не правда ли? Но не безнадежно - выходя замуж за германца, женщина ванов становилась германкой и, соответственно, хотела она того или не хотела, носительницей истинно германского духа. Ей было чем утешать себя, если во всех прочих отношениях брак оказывался неудачным. Теперь мы возвращаемся к загадочной христианской душе, ничего общего не имеющей с душой в понимании древних, - по мнению Штейнфельда, концепция христианской души является не чем иным, как развитием концепции "истинно германского духа", если термин "концепция" вообще применим к столь туманным величинам и если замену слова "германцы" на слово "христиане" вообще можно считать развитием. Христианство, полагает Штейнфельд, смогло одержать верх в Римской империи только из-за критического увеличения количества германцев на римской военной службе; они поклонялись Одину, который самым верным своим почитателям являлся в заветных видениях висящим: он висел на дереве, пригвожденный к нему копьем, и голова его, упавшая на грудь, была полна скорбного величия; германский элемент в христианстве, по мнению Штейнфельда, является абсолютно преобладающим: он сурово и властно заявляет о себе в Евангелии ("не мир вам принес, но меч", - слова, вполне подобающие Одину, которого прозывали "сеятелем раздоров") и достигает высшего своего расцвета в готических соборах... но тут, Агнесса, я, пожалуй, остановлюсь. Многое, многое можно было бы еще сказать, но ты знаешь - у меня быстро устает рука, когда я пишу, и, кроме того, я уже начинаю зевать. Половина второго - это время, когда я в любом случае начинаю зевать. Непочтительно, зевая, писать про готические соборы. Послушай, что вы там такое затеяли с тетей Грейс? До меня сейчас дошло, что это должно быть что-то страшно интересное. И, коли вы уже меня привлекли в качестве "знающего человека", я теперь от вас не отстану. Не отстану! (Дважды подчеркнуто).