- Да. Все благовония мира проходили через Финикию, поэтому самый последний финикийский матрос понимал в них толк. Во всем остальном - тоже. Финикийская портовая проституция отвечала очень рафинированным запросам, - от афинского комедиографа Филоксена до нас дошли только две строчки, но в них схвачено высокое томление его души:

Эх, пирейские шлюхи немытые!

Далеко-далеко, за морем цветет сидонская розочка!

- А это что за бородач? - спросила Агнесса.

- Да они все тут бородачи, - сказала Луиза. - Который?

- Вот этот, с копьем, щитом и в шлеме.

Бородач с копьем, щитом и в шлеме, приветственным жестом подняв руку, с ухмылкой смотрел на бородачей, несших корзины.

- Это стражник, - объяснила Луиза. - Видишь, он охраняет вот этот навес, куда складывают товары. Таких навесов в гавани много, и охраняются они за счет города.

- Но туда же складывают товары с разных кораблей - как же они не перепутаются?

- А вот видишь: к каждой корзине привешена глиняная табличка с оттиском печати владельца. У каждого купца была собственная печать, и по ней можно было о нем кое-что сказать. К примеру, если на печати была изображена финиковая пальма, это означало, что главным своим достоинством купец считает щедрость - что он наживает богатство только для того, чтобы тратить его на благо города; если с двух сторон от пальмы возлежали грифоны, это значило, что купец не только щедр, но и входит в Высший Совет города, собиравшийся в зале, расписанном грифонами; если купец был скуп и подозрителен, он изображал на своей печати собаку - это означало "Держись подальше от моих товаров"; если на печати были изображены заросли папирусов с летящей над ними уткой, становилось понятно: этот купец плавает торговать преимущественно в дельту Нила; гора, поросшая соснами, и перевернутый треугольник над ней обозначали Кипр - хозяин такой печати возил с Кипра медные слитки - на Кипре добывали медь...

- А перевернутый треугольник - это что такое? - спросила Агнеса.

- Символ Астарты, моя дорогая, - ответила Луиза. - Кипр был ее священным островом, и поблизости от медных рудников находился ее храм, где ее почитали как "Хозяйку Медной Горы".

- Ну а что же будет на печати у нашего купца? - спросила Агнесса.

Луиза задумалась.

- Буква финикийского алфавита, - неожиданно сказала тетя Грейс.

Луиза и Агнесса с удивлением посмотрели на нее.

- Какая буква?

- Та, с которой начинается имя его дочери. Взгляните - у них, кажется, очень теплые отношения.

Гавань шумела, но двое не слышали ее шума. Хозяин корабля (сразу было видно, что это хозяин - по осанке, по спокойно-заботливому выражению лица, по тонкой льняной одежде) протягивал ожерелье стройной, большеглазой и явно запыхавшейся девочке, - похоже было, что она неслась в гавань со всех ног. Финикийцы любили разноцветные ожерелья: "зачем выбирать красивые камни? Пусть все будут сразу!" - рассуждали они, и хотя гравюра не могла передать праздничной разноцветности ожерелья, она как в зеркале отражалась в восторженном взгляде девочки.

- Я поняла, - сказала тетя Грейс, - чего не хватает нам, людям европейской культуры. Нам не хватает храмов.

Был поздний воскресный вечер. Издалека, из густой темноты, до господского дома доносились быстрые удары в барабаны и пение: у слуг был праздник, каждое воскресенье им позволялось веселиться. Барабаны были большие, деревянные, гулкие, - когда по ним колотили в быстром темпе, возникало ощущение, которое лучше всего можно передать через образ несущегося галопом стада носорогов - не особо праздничное ощущение с точки зрения белого человека, но все понимали, что слугам нужна отдушина. И не только понимали - шли навстречу. На Острове не было деревьев, из которых можно было делать хорошие большие барабаны, - такие деревья росли только в Африке, но лишь плохой хозяин экономит на хорошем настроении слуг - уважающие себя землевладельцы особо заказывали и, не скупясь, оплачивали поставки на Остров африканского "барабанного дерева" (drumwood). Барабаны изготавливались опытными мастерами, ремесло которых передавалось по наследству; на время изготовления барабанов мастера освобождались от любых других работ, и никто их не торопил: барабаны должны были быть не только гулкими, но и нарядными; резьба, которой они украшались, опиралась на почтенные африканские традиции, но в ней появлялись и новые мотивы - распятый Христос, святой Николай, подающий руку негру, попавшему в болото, генерал Шаннон Мак-Брей с саблей в руке...

Что до пения, то оно тоже было своеобразным, - конечно, петь на африканских языках никто уже не мог, но и на английский язык не переходили: сочетания звуков, которые использовались в пении, с точки зрения белого человека были безусловно бессмысленны, а с точки зрения негра бессмысленны только внешне, поскольку скрывали в себе тайный, невыразимый в словах колдовской смысл. "Умаладу умаладу ой!" - накатывалась тяжелая и как будто угрожающая волна мужских голосов, и в ответ - и как будто бы даже в отпор ей - катилась волна пронзительных женских голосов: "Умаладу умаладу ай!"

Вот что доносилось из темноты до освещенной гостиной дома Блаев. В гостиной три женщины сидели за столом перед раскрытой книгой. Слова одной из них, "нам не хватает храмов", не вызвали у двух других никаких возражений.

- Конечно, церквей у нас сколько угодно, - продолжила тетя Грейс, - но это не то. Слишком много распятий. Я так и не смогла приучить себя к мысли о том, что в распятии есть что-то праздничное. А храм должен быть праздничным.

Святая святых - целла финикийского храма была освещена вдвойне. Во-первых, бесчисленными лампадами, висевшими на цепочках, которые держали вделанные в стены бронзовые руки; такие руки - бронзовые двойники своих собственных рук - дарили храму особо благочестивые люди, желавшие лично светить Госпоже. Во-вторых, раскрытую книгу заливали сиянием свечи - три бронзовых канделябра с тремя свечами каждый стояли на столе. "Чтоб лучше было видно", - сказала Агнесса. Просто чтоб было лучше видно - и все. Никто не собирался проводить никаких ритуалов.

Посреди целлы был бассейн, в котором бурно и весело пенилась вода, извергаемая четырьмя изумленно открывшими рты каменными морскими чудовищами. Золотая женщина с рыбьим хвостом (на постаменте, по ту сторону бассейна) улыбалась от удовольствия - ей нравилось, когда было много воды; хвост, хитроумно закручивавшийся у нее за спиной, казалось, трепетал от возбуждения. Грудь женщины была вызывающе-нескромно выпячена вперед, и это придавало ее улыбке особый оттенок: не просто улыбка удовольствия - властная, торжествующая, сладострастная улыбка!

Тетя Грейс вздохнула и повернулась к Луизе.

- Так значит, ты думаешь, что она золотая?

- А что тут думать? - ответила Луиза. - Главные статуи в финикийских храмах всегда делались из золота, и именно поэтому до сих пор не удалось найти ни одной такой статуи: разбивать мраморных идолов было для христиан делом богоугодным - но и только, а вот плавить золотых - не только богоугодным, но еще и полезным.

- Да, золотые статуи не для них, - сказала тетя Грейс. - Мне случилось как-то разговаривать с одним немцем, преподавателем классических языков. Это был тихий и скромный человек, который, разумеется, никогда бы в жизни не поднял руки на античную статую. Но он признался мне, что не любит бывать в музеях. "Прекрасное подавляет, - сказал он. - Прекрасное отрицает все, чем я живу. Я ведь понимаю, что портреты родителей на стене у меня в столовой не прекрасны, и руки моей жены не прекрасны, и расписная музыкальная шкатулка, которую я каждое воскресенье завожу, чтобы порадовать своих детей, не прекрасна, но это мой мир, к которому я привык и до которого прекрасному нет никакого дела". - Он поднял голову и посмотрел на меня ясным, спокойным взглядом - и было понятно, что таких, как он, много, - не всякий из них сможет или захочет выразить словами то, что выразил он, но таких много. И золотые статуи не для них!

- Представляете, - сказала Луиза за завтраком, - мне приснился сон!

- Это очень хорошо, - сказала Агнесса. - У меня сейчас как раз то самое настроение, чтобы слушать сны: я великолепно выспалась, мне все нравится, утро выше всяких похвал, голова у меня ясная, и, если мне будут рассказывать сны, я тут же пойму их смысл.

- На тебя приятно смотреть, Агнесса. Подтверждаю - никогда в жизни не видела более выспавшегося человека. Ну так вот, слушайте сон. Приснилось мне, что мы сидим за столом, горят свечи и перед нами раскрытая книга.

- Нет, Луиза, ты перепутала - это тебе не приснилось, это так все и было вчера на самом деле.

- А то я не помню! Вот в том-то и странность, что мне приснилось то, что было на самом деле. Но так было только поначалу. Я сидела и смотрела, как пенится в бассейне вода, и потом я вдруг услышала, как она шумит... все громче, громче, и вот я уже стою у самого края бассейна и думаю: "А почему бы мне не нырнуть?" Это у меня с детства: мне всегда казалось, что под водой не то чтобы интереснее, чем над водой... нет, так, конечно, не скажешь, но что под водой не может быть ничего неинтересного. И я ныряю в бассейн, и вдруг он оказывается очень-очень глубоким. Представляете - это уже не бассейн, это море! Во все стороны море! И я могу плыть под водой куда хочу! Ну вот, думаю я во сне - дорвалась! Сокровища моря, сколько их есть - все мои! И вот я вижу, на дне, футах в ста подо мной лежит на боку затонувший корабль. Судя по всему, семнадцатого века - такая высокая, тяжелая, пышная корма и эта дурацкая мачта на бушприте, нужная только затем, чтобы портить вид корабля и чтобы ее сносило при любом мало-мальски сильном ветре. Но все равно, корабль был прекрасен, и я подумала, что обожаю затонувшие корабли! Нет, я не хочу, естественно, чтобы корабли тонули, но мне очень нравится, когда я встречаю под водой что-нибудь сделанное человеческими руками...

- А ты часто бываешь под водой? - спросила Агнесса.

Луиза снисходительно кивнула.

- Уместный вопрос. Но я рассказываю о том, что я думала во сне, а я думала именно так. Мне в детстве нравилась одна картинка в книжке с разными забавными глупостями, - знаете, бывают такие книжки для детей, где собаки летают по небу, кони обедают за столом и прочее в таком роде. Вот на той картинке, о которой я говорю, был нарисован корабль, плывущий по цветущему лугу, посреди мирно пасущихся коров, и была подпись в том духе, что в Ирландии нередко происходят подобные вещи (книжка была английская, а англичане, как вы знаете, считают ирландцев большими выдумщиками); и почему-то эта картинка очень меня привлекала. И вот, во сне я поняла почему: затонувший корабль опустился прямо на подводный луг, и вокруг него пышно зеленеют водоросли, и по ним перебегают блики подводного солнца, и светло-голубая толща воды дрожит и колеблется, и от этого груды золота, вывалившиеся из сундуков, выглядят особенно заманчиво... да, сундуки лежали на боку, рядом с кораблем... видимо, они как-то выпали из трюма, когда он погружался, не знаю... сердце у меня начинает бешено колотиться, потому что это все мое, мое... я делаю небольшое такое движение руками, которого, однако, совершено достаточно, чтобы плавно устремиться ко дну, и зависаю над золотом... вам приходилось когда-нибудь парить над золотыми чашами, монетами, ожерельями? Ни с чем не сравнимое ощущение! Я выдыхаю воздух, и он пузырьками поднимается высоко-высоко, туда, к далекой поверхности. Я понимаю, как глубоко я нырнула; это воздушным, роящимся серебром обозначившееся расстояние до поверхности - мера моей свободы. Кто еще может нырять так глубоко, как я? Я подплываю к корме корабля - она щедро украшена резьбой; тогда, в семнадцатом веке, на резьбу не скупились, никого не смущало, что срок службы у деревянных кораблей не столь уж и долгий и что плавают они по морям, где погода бывает весьма суровой. Все отступало перед главной мыслью: "Корабль должен радовать сердце", - и сердце мое радовалось. Я смотрела на вырезанные из дуба дубовые венки, цветочные гирлянды, гротескные физиономии: надувающие щеки - бореев, нахальные - фавнов, - торжественные львиные морды, виноградные лозы, корзины с плодами, и наконец взгляд мой упал на женщину с рыбьим хвостом. Она не занимала здесь главного места, она скромно пристроилась сбоку, делая вид, что поддерживает какой-то выступ, но это была она, и я протянула руку и провела ладонью по ее крепкому дубовому телу, и в меня хлынуло ощущение какой-то блаженной, уютной силы, и я подумала, что не зря латинское "robur" - "сила, твердость, здоровье" имеет первичное значение "дубовая древесина", и с этим оригинальным филологическим наблюдением я проснулась.

- Конечно, мне придется тебя поцеловать за такой сон! - воскликнула Агнесса и со словами "Ах ты моя алчная финикиянка!" привела свое намерение в исполнение.

Тетя Грейс, все время, пока Луиза рассказывала, поглядывавшая на Марту, которая завтракала вместе с ними, обратилась к ней с вопросом:

- Что же, Марта, тебе было интересно?

Разумеется, Марта никогда бы не призналась в том, что ей что бы то ни было может быть интересно. И тон, которым она ответила, был спокоен и ровен, но (как отметило опытное ухо тети Грейс) не сух - и это было уже кое-что.

- Когда я была девочкой, тоже были такие книжки, - сказала Марта. - Я хорошо их помню. И корабль, плывущий по лугу, там тоже был.

Опасная вещь, читатель, финикийская мания! Римляне сравняли Карфаген с землей, но от финикийской мании это их не спасло. Римская матрона, еще во времена пунических войн такая строгая, такая добродетельная, такая, в общем-то говоря, скучная, через сто лет после падения Карфагена превращается в избалованную, развратную, посвященную в тайные, увлекательные и потому чрезвычайно опасные с точки зрения старой римской морали учения светскую даму. Одним словом - в финикиянку. "Увлеченная женщина - чем бы она ни была увлечена - опасная женщина", - твердила старая римская мораль, Катон Старший как спасительное заклинание повторял, что Карфаген должен быть разрушен, но все было напрасно. Матроны, поддавшись искушению, быстро сумели искусить своих супругов, и - где ты, старый Рим? Только безобидные формальности вроде сената еще напоминают о тебе!