И даже полицейские романы спасали не всегда. Над полицейским романом - несмотря на захватывающую фабулу - можно заснуть, потом внезапно проснуться и... Однажды Грейс вот так заснула - в плетеном кресле, в саду у Дрейков, но, поскольку в саду было непривычно тихо (Эмили и Руфус гостили у тетушки), она проснулась от того, что в непривычной тишине вскрикнула какая-то птица. Сна - ни в одном глазу. Роман надоел. Грейс встала с кресла и пошла в дом - так, поговорить о чем-нибудь с Мэри. В гостиной никого не было, но за стеной, в соседней комнате, звучали тихие голоса:

- Убери руки, Стивен.

- Мэри (пауза), ты не понимаешь (пауза) - когда Грейс засыпает за своим полицейским романом, она спит не меньше (произнесено очень нежным тоном) трех часов.

- Убери (долгая пауза) руки, Стивен.

Грейс повернулась и пошла обратно, в сад. Ничего особенного не произошло. Она что, думала - у всех, как у нее? Конечно, она этого не думала. Так что же? Что? Дьявольская ирония (вспомнился Монтаньоли) - она никогда не говорила Гранту: "Убери руки", она вообще молчала в такие минуты, но все ее существо хотело только одного - именно того, чтобы он убрал руки и никогда к ней не прикасался. А Мэри сказала "Убери руки, Стивен", но Грейс и представить себе не могла, что голос может так (Грейс укусила губу) противоречить словам, которые он произносит.

Но, конечно, никакие кусания губ не могли отменить того позитивного факта, что все в семейной жизни Грейс складывалось превосходно. К старшему Роберту Гранту деньги в руки как шли, так и продолжали идти, младший Роберт Грант учился в очень приличном учебном заведении, учился недурно и вообще отличался трезвостью мышления: он прямо говорил отцу, что для игры на бирже нужен особый талант, что у него лично такого особого таланта нет и что поэтому он хотел бы заниматься чем-нибудь более основательным и куда менее рискованным. Грант радовался благоразумию сына и с умилением передавал его высказывания приятелям; приятели единодушно сходились на том, что "парень с башкой" и что "они в его возрасте были дураки дураками". Грант озабоченно постукивал пальцами по столу и вперял орлиный взор в только истинным гениям доступные дали. "Надо, надо подыскать парню что-нибудь надежное", - задумчиво бормотал он.

Но главным успехом в жизни Гранта стало, конечно, исполнение его заветной мечты о том, чтобы попасть в порядочное британское общество. В Британии это сделать, как известно, непросто, и то, что Гранту на это понадобились всего какие-то восемнадцать лет, лишний раз говорит о необычайности его дарований. Конечно, недруги Гранта могли бы придраться к формулировке "попал в общество": знакомство-де с лордом Финчби еще не означает "попадания в общество"; лорд Финчби-де известен пестротой своих связей, и ему принадлежит высказывание: "с такой чертовски приличной родословной, как у меня, можно позволить себе не быть брезгливым"; несмотря на заявленную небрезгливость, лорд Финчби ни разу не приглашал Гранта к себе домой... но мы не будем утомлять читателя тем, что могли бы сказать недруги. Недруги - на то и недруги, чтобы придираться к пустякам и в упор не видеть прекрасного. Прекрасное же заключалось в том, что лорд Финчби стал другом Роберта Гранта. Да, да, другом! В чем выражалась эта дружба? - спросит читатель. Господи, да в чем угодно, - в том, например, что лорд запомнил фамилию Гранта; это совсем не так мало, как может показаться на первый взгляд, поскольку лорд уверял, что у него "отвратительная память на имена и фамилии" и что даже "очень простое какое-то имя своего кучера он совершенно не в состоянии запомнить"; далее, дружба выражалась в том, что лорд Финчби брал взаймы у Роберта Гранта и однажды даже вернул ему какую-то часть долга - не очень большую, правда, в сравнении с общей суммой, но ведь внимание друга тоже кое-чего стоит; далее, особую теплоту отношения можно было видеть в том, что лорд не только бывал в гостях у Гранта, но нередко и оставался у него ночевать - в тех случаях, когда после "занятно" проведенного вечера он чувствовал себя "немного не в том состоянии", чтобы попадаться на глаза леди Финчби, которой "нужны совсем небольшие поводы, чтобы начать отравлять ему жизнь"; и то, что лорд иногда довольно прямолинейно называл Гранта "скотиной", ни в малейшей степени не ослабляет наш тезис о дружбе: когда однажды Грант с веселым и лишенным малейшей принужденности смехом спросил у лорда, отчего тот использует в обращении к нему именно этот термин, лорд разъяснил ему, что на гербе Финчби написано "In veritate vis", "В истине - сила", и что, памятуя об этом девизе, он всегда старается быть правдивым. Правдивый и благородный друг - что может быть прекраснее!

И не будем забывать о щедрости лорда Финчби - нерассуждающей, всегда готовой проявиться, какой-то поистине солнечной щедрости подлинного аристократа. Чтобы читатель почувствовал великолепный стиль этой щедрости, достаточно будет одной сцены: представим себе гостиную Грантов, в одном кресле восседает лорд Финчби, в другом (точно таком же!) - Роберт Грант, идет неспешный разговор об интересующих лорда вопросах, внезапно он достает из кармана золотой портсигар, и золотой портсигар так вспыхивает на солнце, так вспыхивает! Грант устремляет на портсигар зачарованный, восторженный взгляд, он радуется блеску, как простодушный подросток, коим он, несмотря на грузную комплекцию, так и остался в глубине души, лорд Финчби замечает его взгляд, слегка усмехается и говорит: "Он - ваш, Грант. Вот только возьму сигару", - вынув сигару, он захлопывает портсигар и легким, непринужденным жестом бросает его Гранту; Грант, со счастливым блеском в глазах, ловко ловит портсигар на лету, и лорд, улыбаясь, говорит: "Вы отлично умеете ловить на лету, Грант - не хуже моего бульдога". Занавес.

И, разумеется, получая от Роберта Гранта ценные советы, лорд Финчби и со своей стороны не оставлял друга без руководства.

- Я смотрю, Грант, ваша жена довольно холодно к вам относится, - сказал он ему в один прекрасный день.

Грант поерзал в кресле. Британские аристократы любят говорить неожиданные вещи. Непросто к этому привыкнуть.

- Такой уж у нее характер, - сказал он, как бы оправдываясь. - Она ко всем холодна.

- Не говорите чепухи, друг мой! - воскликнул лорд Финчби. - Женщин, холодных по природе, не бывает. Бывают только мужья, которые не знают, как с ними обращаться.

Глаза Гранта загорелись любопытством. Лорды так много знают... а вдруг?

- А как надо с ними обращаться? - спросил он.

- Грант, я не смогу ответить на этот вопрос, оставаясь в рамках приличий, - сказал лорд Финчби. - И, кроме того, если бы все мужья знали то, что я имею в виду, жены перестали бы им изменять. Это не в моих интересах.

Грант облизнул пересохшие губы. "Перестали бы изменять..." Он всегда панически боялся, что Грейс изменит ему - панически! Если она изменит ему, весь его мир тут же рухнет - он понимал это.

- Ну а все-таки... - осторожно сказал он. - И потом - что там приличия - вы же знаете, что со мной можно говорить прямо.

Лорд Финчби посмотрел на него с любопытством.

- Ну хорошо, будем говорить прямо. Когда вы приятно проводите время с вашей женой, вы лежите, надо полагать, сверху?

- Э-э-э... ну да. Да. Сверху.

- Неудивительно, что ваша жена к вам холодна. Женщина, лежащая снизу, никогда не получит острых ощущений, Грант, никогда! Эта поза чересчур добродетельна, чересчур пресна - а женщинам - всем женщинам! - нужен разврат.

"Это правда, -подумал Грант. - Некоторые вот и до свадьбы дотерпеть не могут".

- Вы, Грант, - продолжал лорд Финчби, - как все ограниченные люди, избегаете пользоваться услугами проституток и поэтому не имеете представления о том, что такое женщина в ее естественном состоянии. Меня же многому научило общение с одним очаровательным и очень недорогим созданием по имени Молли. Обратите внимание на расценки, Грант, - для вас как для делового человека это будет нагляднее: "если лежа на спине" - Молли берет полтора шиллинга, "если стоя на четвереньках" - один шиллинг. Почему это так, она отказалась мне объяснить, но ведь ответ и так очевиден: потому что, стоя на четвереньках, она испытывает удовольствие!

"Оттого, что какой-нибудь пьянчуга не дышит ей перегаром в лицо", - так должен был бы закончить искушенный лорд Финчби эту фразу, но так он ее не закончил. Зачем было лишать друга романтики, в которой он так явно нуждался? Долой скучную прозу!

- И вот что я сделал, Грант, когда вернулся домой, с пользой проведя время и сэкономив пол-шиллинга. Леди Финчби - женщина строгих понятий, и всякий раз, когда я принуждал ее выполнять супружеский долг, она подчинялась мне прямо-таки с оскорбленным видом, словно ей стоило огромных усилий не влепить мне пощечину. Понятно, что, когда я, применив небольшую настойчивость, перевернул ее на живот и поставил на четвереньки, она не сразу поняла, что я желаю ей добра. Она чуть не задохнулась от возмущения, но гневной тирады не последовало, Грант. Догадываетесь почему? Потому что она впервые в жизни что-то почувствовала. Да и мне было приятно. Я наблюдал, как постепенно убыстряются движения ее сухопарой, аристократической задницы, которую разве что только не украшала пара гербов ее не менее почтенного, чем у меня, семейства, вспоминал Молли и думал, что различия в общественном положении не имеют значения, если обращаешься с женщиной правильным образом...

Все это была поэзия чистой воды - того рода поэзия, которую Гете противопоставлял правде. Но Грант, жадно (как брошенный золотой портсигар) ловивший каждое слово лорда, Грант, упоенный тем, что его удостоили откровенности такого уровня, понимал все буквально. "Черт побери! - думал он, - намутили тут, страшно намутили, а на самом деле все просто. Но простые истины не для простых людей - вот в чем дело! Простым людям с самого рождения морочат голову, и надо быть не меньше, чем лордом, чтобы позволить себе эту роскошь - смотреть на все просто. Учись, Грант, у умного человека, учись!"

И полученный у умного человека урок Грант тут же применил на практике. Грейс не оказала сопротивления, - в священные минуты супружеской близости она всегда пребывала в оцепенении, и новые веяния не вывели ее из этого оцепенения. Какая, собственно, разница - как? Но разница все-таки была. Грейс почувствовала ее утром, когда подносила ко рту чашку кофе. Она не смогла донести чашку до рта - рука дрожала. Какая разница - как? Она поставила чашку на стол. Рука сжалась в кулак. Какая разница... а все-таки что-то есть в этом. По большому счету Грейс всегда была орудием и не более того - орудием удовлетворения дрянненькой, скверной (она с каким-то злобным сладострастием подыскивала эпитеты), паскудной... да, паскудной (она с облегчением, с удовольствием, найдя нужное слово, отпила кофе) похоти некоего субъекта по имени Роберт Грант. Что же изменило это новшество, которое ему без сомнения подсказал кто-нибудь из дружков? А вот что: эта ее роль, роль орудия как-то особенно, как-то уже совершенно беззастенчиво выпятилась; она вспомнила, как стояла сегодня ночью на четвереньках, выпятив... "мягкое место" (когда она была маленькой, ее добродушная нянька все грозила, что "шлепнет ее по мягкому месту", но так и не привела угрозу в исполнение), и этим окончательно и бесповоротно подтверждая свою орудийность, - словно присягала Гранту, что будет его беспрекословным орудием отныне и во веки веков. Во веки веков! А пошел он... интересуетесь, читатель, как может ругаться урожденная Хастингс? Самыми последними словами - непонятно только, где она умудрилась их узнать.

Утро было прекрасное - середина мая. В полумиле от усадьбы протекала небольшая речка, почти ручей, прячущаяся в тени ив. Грейс любила прогуливаться до этой речки - особенно когда о чем-нибудь нужно было хорошенько подумать - вот как сейчас. Она шла быстро и решительно и повторяла про себя одну и ту же фразу: "Это бессмысленно, это бессмысленно". Сколько шагов может сделать женщина, пройдя полмили, как вы думаете? Каждый шаг подтверждал и усиливал в ней понимание бессмысленности существования рядом с Робертом Грантом. Когда она дошла до речки, это понимание стало огромным. Речка текла в низине - тропинка, ведущая к мосту, спускалась по довольно крутому склону. Было тихо, безлюдно, безмятежно дул легкий ветерок. Грейс пошла вниз по тропинке. Ни души вокруг. Нет, это не так! - дорогу ей перелетела желтая бабочка. Грейс (она дошла до середины склона) остановилась и стала следить за ней глазами. Веселая бабочка летела вверх - вот она помелькала над веселой зеленой травой склона, вот мелькнула уже в голубом небе - и скрылась из виду. Но этих нескольких мгновений было достаточно - важное решение было принято. Как именно оно было связано с полетом бабочки, объяснить словами непросто (женская логика!), но связано оно было с ним теснейшим образом. И заключалось решение в том, чтобы никогда и ни при каких обстоятельствах не ложиться больше в постель с Робертом Грантом. А он пусть делает, что хочет.

Грейс спустилась к мосту, немного прошла по нему, остановилась. Странное ощущение было у нее: как будто она находится в некой точке, откуда можно начинать, откуда можно идти в любом направлении. Негромко, ненавязчиво, с какой-то извечной, спокойной приветливостью звенела вода. "Поразительно, - думала Грейс, - неужели достаточно просто чего-то не делать, чтобы перед тобой открылся целый океан возможностей?"

А ночью ей приснился сон. Янтарное ожерелье, ее янтарное ожерелье, появилось у нее перед глазами, зажатое в чьей-то огромной, грубой ручище.

- Твое? - спросил хриплый, ужасный голос; если б медведь научился говорить, он бы, наверное, разговаривал именно так. Грейс подняла глаза - перед ней возвышался огромный, чернобородый детина в железных доспехах и с алебардой в руке.