Annotation

Роман публиковался в книжном формате, соответственно аннотация (не написанная самим автором) легко находится в интернете. Вообще же - развитие идей Парацельса о стихийных духах, инверсия "Унесённых ветром" и кое-что по Финикии.

A G Condor

A G Condor

Луна появится

AG Condor

ЛУНА ПОЯВИТСЯ

роман

Москва

2011

- Виргиния, уберись, пожалуйста, куда-нибудь подальше, - сказала мисс Нэнси и тут же осудила себя. Героини романов, которые она читала, так со слугами не разговаривали. Правда, она добавила "пожалуйста" - слово, которое никогда не употреблялось ее отцом. Он всегда говорил просто: "Виргиния, уйди к черту", - или: "Джеффри, уйди к черту", - и это при том, что он был заместителем председателя Ривертонского филантропического общества!

Мисс Нэнси открыла глаза.

Виргиния, естественно, никуда не делась. Ей было велено разбудить в пол-десятого, вот она и будила, а просто сказать: "Мисс Нэнси, вставайте", - еще не значило разбудить. Будить господ - это совсем не то, что объявлять про обед на плантации; там все просто - крикнешь: "Обед!" - и все, побросав мачете, так и ринутся наперегонки к котлу с кукурузной кашей. А господа выскакивать из постели не будут - господа говорят: "Хорошо", - поворачиваются на другой бок и засыпают снова.

- Мисс Нэнси, - невозмутимо начала Виргиния, - я делаю то, что мне сказано. Если мне сказано разбудить...

- Вста-ю, - раздельно произнесла мисс Нэнси и уселась на кровати.

Собственно она была Агнесса, Агнесса Блай; "мисс Нэнси" ее называли слуги, а поскольку слуг у них было много - пять тысяч триста шестьдесят один человек по последнему пересчету, - с самого раннего детства она привыкла думать о себе как о "мисс Нэнси". У дочери крупного плантатора не слишком много возможностей научиться отличать подобострастие от веселой приветливости; кстати сказать, слово "рабы" на Острове никогда не употреблялось - только "слуги".

Коричневая рука Виргинии сжала губку, тонкая струйка воды брызнула в серебряный таз. Плечи Агнессы вздрогнули. "Какая вы беленькая, мисс Нэнси", - любовно произнесла Виргиния, проводя губкой по ее спине. Эта фраза была неизменной частью утреннего туалета; в детстве она нравилась Агнессе, а теперь стала смущать. Немного. "Нет ничего страшнее, чем религиозные негры", - любил повторять отец; все хорошо помнили о кровавом восстании на юге Острова, которое возглавил Амброзиус Ришелье, работник табачной фабрики, провозгласивший себя Христом и создавший своеобразное учение о том, как белые люди исказили христианство: это ложь, что дьявол - черный, черен как раз Христос, а дьявол - белый. Повстанцы методично казнили всех белых, кто попадался им в руки, предварительно надевая им на головы белые повязки; захваченные предметы роскоши Амброзиус Ришелье велел уничтожать как греховную скверну, и любого, кто нарушал этот принцип ради какого-нибудь перстня или серебряной ложки, ждала белая повязка и казнь, - и еще неизвестно было, что было для повстанцев страшнее. Восстание удалось подавить с большим трудом; за голову Амброзиуса Ришелье была назначена очень солидная сумма, но Иуды для новоявленного Христа так и не нашлось - это обстоятельство очень неприятно удивило белое население Острова. Конечно, Виргиния не была так уж особенно религиозна, но "Сладок Господь" (песнопение, от которого Агнессу тошнило) исполняла в церкви каким-то особо звонким, летящим и как будто бы даже немного чрезмерным в своей мелодичности голосом. Кто их знает, этих слуг?

Но Агнессе нравилось, когда Виргиния ее мыла по утрам. Что-то есть в этом такое - когда ты стоишь голая, а тебя моет очень толстая и очень пышно одетая женщина: в огромном фиолетовом тюрбане, в черно-сером полосатом платье, воротник которого приметно оттягивала вниз тяжелая камея с важным женским профилем (подарок хозяина), с деловито поджатыми иссиня-вишневыми губами. Иногда эти губы изрекали разные интересные вещи, например: "А вот сейчас мы немножко протрем вас уксусом, мисс Нэнси... особенно вот тут надо, под мышками, - а то утро жаркое, наденете белое платье, и будут на нем темные пятна". Она укоризненно качала головой, воображая эти темные пятна, - и ничего нельзя было с ней поделать. Невозможно было отучить ее от привычки говорить все, что ей приходило в голову. Решительно все, где бы она ни мыла. Но руки у нее были приятные, негрубые.

Агнесса зевнула: вставать в такую рань было, конечно, невыносимо - но что поделаешь, перед отъездом в Ривертон отец воззвал к ее чувству ответственности, - месяц, а то и больше она будет главным лицом в поместье, а это несовместимо с валянием в постели до полудня. Месяц, а то и больше Реджинальд Блай собирался посвятить политической деятельности: предстояли выборы в Законодательное Собрание Острова, побывать членом которого крупному землевладельцу в общем-то следовало, - иначе могло создаться впечатление некоторого уклонения от выполнения гражданского долга. Никакой законодательной властью Законодательное Собрание не обладало и не собиралось обладать, - никому и в голову бы не пришло посягать на авторитет обожаемого всеми генерала Шаннона Мак-Брея, героя Войны за Независимость и бессменного президента, портрет которого (коротко стриженный, седоусый военный с немного усталой и в то же время предупредительной улыбкой) можно было увидеть на Острове повсюду, в том числе и в гостиной дома Блаев. Проекты законов, исходившие из канцелярии генерала, одобрялись Законодательным Собранием безусловно и без проволочек - и именно за эту возможность быстро и четко выражать одобрение правительству членство в Собрании ценилось и за него боролись. Но борьба эта была Реджинальду Блаю в высшей степени неприятна.

- Избирательные кампании, Агнесса, - говорил он за ужином накануне отъезда, - суть отвратительный пережиток прошлого. До войны, когда мы еще входили в состав Штатов, нам приходилось плясать под их дудку, но сейчас-то зачем нужны эти унижения? Вот, например, мне придется выступать в трех клубах конторских служащих. Какое дело конторским служащим, пройду в Собрание я или, допустим, вместо меня туда пройдет Томсон? Ровным счетом никакого. Но вот потому-то, что им нет никакого дела, их голоса являются ключевыми: как проголосуют те, кому есть дело, мы знаем, а как проголосуют конторские служащие - нет. И как я могу привлечь на свою сторону людей, для которых от моей победы ничего не изменится? Разумеется, только устраивая для них банкеты, восхваляя их неоценимый вклад в развитие нашего государства и главное - самое гнусное - стараясь их рассмешить. Шутки! Независимые, демократически мыслящие избиратели очень любят шутки. Джошуа Боффер сидит в Собрании уже пятый срок, потому что ему не жаль ни времени, ни собственного достоинства -- он находит такие богом забытые углы, в какие уж точно никому другому не придет в голову ехать, и шутит, всегда шутит. В одной отдаленной рыбацкой деревушке послушать его вышли на площадь человек двадцать зевак и один осел. Джошуа Боффер распинается, зеваки сонно глядят на него и не понимают ни слова, осел тоже не понимает ни слова, и наконец ему приходит в голову зареветь. Это звездный час Джошуа Боффера. Джошуа Боффер поворачивается к ослу, снимает цилиндр и говорит: "Спасибо за поддержку, приятель". Очень остроумно. В "Ривертонском наблюдателе" тут же провозглашается, что Джошуа Боффер знает путь к сердцам простых людей, в "Ривертонском обозревателе" все это справедливо называется идиотизмом, но слава Джошуа Боффера уже парит в недосягаемых высотах - тем более что все знают, что "Ривертонский обозреватель", ратуя за соблюдение демократических принципов, всегда пишет строго противоположное тому, что пишет "Ривертонский наблюдатель".

Газет Агнесса никогда в руки не брала, но о чем в них пишут, знала - ей читала газеты за завтраком Виргиния. На тарелке перед Агнессой лежали тонко нарезанные ломтики холодной говядины, Агнесса методично посыпала их солью, поливала имбирным соусом и отправляла в рот, а бесстрастный, лишенный интонаций голос Виргинии (она очень гордилась, что умеет читать, и мысль о том, что словам при чтении можно придавать естественные интонации, казалась ей несерьезной, немного даже кощунственной) бубнил об угрозе демократии, которую представляет собой Реджинальд Блай, отец Агнессы.

"Мы имеем точные сведения о том, что Реджинальд Блай будет выдвигать свою кандидатуру", - бдительно и встревоженно начиналась заметка в "Ривертонском наблюдателе". "Точные сведения! - фыркнула Агнесса. - Можно подумать, что отец не говорил об этом каждому встречному и поперечному!" "Что же заставляет этого высокомерного господина, известного своей ненавистью к демократии, поступать вопреки убеждениям? Может быть, они изменились? Напрасная надежда! Господин Блай хочет сразить демократию ее же оружием - воспользовавшись доверием избирателей, пройти в Законодательное Собрание и там уже развернуть все свое влияние, чтобы отменить выборную систему..."

- Глупости, - сказала Агнесса. - Виргиния, почитай про свадьбы.

Но слушать про свадьбы было еще скучнее. Агнесса бросила взгляд на часы, стоявшие на каминной полке - бронзовые часы испанской работы: над циферблатом восседал святой Иероним с толстым томом в руках и что-то втолковывал двум разлегшимся по бокам от циферблата львам. Львы были изображены на испанский манер - похожими на каких-то до чрезвычайности спесивых грандов: казалось, что, слушая святого, они ядовито усмехаются.

Агнесса вздохнула: убранство столовой дома Блаев удивительно мало соответствовало ее назначению. Портреты предков на стенах смотрели укоризненно, словно сетуя на неискусность тогдашних художников; и было еще большое, очень известное на Острове полотно под называнием "Рука Провидения". В детстве это название озадачивало Агнессу, потому что никакой руки на картине она найти не могла; изображено было только грозное, темно-серое небо, разбушевавшееся море и захлебывающиеся в волнах неуклюжие, бронированные, низкобортные посудины. Это был решающий эпизод Войны за Независимость: Чрезвычайный совет по обороне Острова уже успел заключить союз с англичанами, но британская эскадра еще только готовилась к отплытию, и янки, конечно, не могли так просто упустить целый штат и притом отнюдь не самый бедный. Они решили бросить в бой мониторы - последнее слово инженерной мысли, железные боевые корабли, броню которых не могли пробить никакие снаряды. Доплыви мониторы до Острова, деревянная эскадра островитян оказалась бы в безнадежном положении... но мониторы не годились для открытого моря. Чтобы доплыть до Острова, им требовалась тихая погода; может быть, они смогли бы выдержать легкое волнение - но не бурю. Буря и стала рукой Провидения, - флотилия мониторов в полном составе пошла ко дну, и на этом Война за Независимость победоносно закончилась. Агнесса почитала предков и понимала, что, если б не буря, изображенная на картине, ей не пришлось бы сейчас завтракать в этой столовой - но все-таки для столовой общий колорит был чересчур сумрачен. Только одно яркое цветовое пятно нарушало его каждое утро - прозрачный стеклянный кувшин с апельсиновым соком.

Как и все порядочные дома на Острове, дом Блаев был выстроен в классическом стиле: шесть строгих дорических колонн, патриотический фронтон с гербом Острова - парящим орлом, символизирующим свободу, и латинской надписью "Nihil suavius" - "Ничего нет слаще"... Но в плане дом был необычен - в плане он представлял собой подкову, концы которой загибались от фасада назад, - и всю внутреннюю часть этой безукоризненно-белой подковы занимала апельсиновая роща.

Одним словом, бокал апельсинового сока к завтраку был Агнессе обеспечен. И от этого бокала ей всегда становилось весело - солнце оборачивалось к ней нежгучей, прохладной и влажной своей стороной. В детстве Агнессу очень занимала одна книжка - переложение для детей какого-то рыцарского романа: действие происходило в дикой и страшной горной стране, где из-за любой горы в любое мгновение мог высунуться великан, а из любой пещеры выползти дракон; и жила в этой стране фея, у которой был свой замок, а в замке, за могучими, несокрушимыми стенами - яблоневый сад; и этой фее не было никакого дела ни до великанов, ни до драконов, кого хотела, она угощала своими яблоками, кого не хотела - не угощала, и то, что фея жила сама по себе, очень понравилось маленькой Агнессе. "Я тоже фея, только она северная, а я - южная", - сказала она отцу. "Ты капризная маленькая негодяйка", - ласково ответил отец.

Но надо было еще выпить кофе, - день предстоял ответственный, а кофе для Агнессы как-то связывалось с чувством ответственности, с долгом - было в его вкусе что-то трезвое, деловитое, беспощадное... "Хозяин большого имения должен быть беспощадным", - говорил отец, не делая никакого ударения на слове "беспощадным" - беспощадность была просто одним из деловых качеств, необходимых для экономического благополучия Острова. Рядом с кофейником, начищенным до одуряющего блеска (да, у слуг было свое честолюбие - не один только страх, как уверяли в своих памфлетах янки), стояла на столе серебряная корзиночка, священный сосуд с основой основ - сахаром.

Сахар - светло-коричневая, шершавая, влажно тающая во рту сладость и одновременно - уходящие за горизонты поля, на которых никогда не прекращалась работа: тростник - никто уже не помнил, когда посаженный - рос сам по себе, и, пока дорубали созревшие стебли в конце участка, молодые стебли уже поднимались в его начале, - такого климата и такой почвы, как на Острове, не было больше нигде в мире, и взгляд у тех, кто работал в полях, был как бы сонный и как бы пьяный от этого вечного кругового движения, и так же безостановочно вращались мельницы, перемалывавшие стебли (отжимки не пропадали, как ничто на Острове не пропадало даром, - отжимки шли на корм коровам, и молоко, которое добавляла себе в кофе Агнесса, имело поэтому сладковатый привкус), и если и было в году время затишья, то это время было кратким - никто не успевал его заметить.