Гнездо, куда орел унес Фримпо, было вполне респектабельное - Академия Белой Магии. Белые Чародеи приручали орлов (что было для них весьма нетрудно, поскольку они владели языком птиц) и широко использовали их в войне с темной силой. Орлы, любящие, как известно, солнечный свет и справедливость, в такой войне участвовали охотно - сражались, производили разведку, передавали сообщения... Когда Фримпо с голлумом выступили в поход, один из орлов по настоянию Гандальфа был отправлен в окрестности вулкана - он находился там безотлучно, питался кем придется, спал чутким, настороженным сном и все время ждал, когда будет произнесено заклинание - он услышал бы его с любого расстояния, поскольку магический слух у него был весьма развит под умелым руководством Белых Чародеев. Деликатности они его, правда, не научили (возможно, в случае с орлами эта задача даже для чародеев непосильна): Брат Ветра довольно грубо швырнул Фримпо на мощеную площадь перед главным входом в здание Академии и горделиво приземлился рядом; "Не знаю, зачем вам понадобился этот субъект, -ясно говорил его вид, - но я свое задание выполнил и выполнил его как полагается". Гандальф уже несся навстречу своему другу.

- Привет, старина! - закричал он, помогая ему подняться.

- Привет... - с трудом проговорил Фримпо. - Как там Черный Кузнец?

- Да бьют его наши уже в хвост и в гриву, - радостно воскликнул Гандальф. - Без кольца-то он что? Незадачливый авантюрист, не больше. Ну и молодчина ты, Фримпо!

- Да уж, молодчина... - проворчал Фримпо. - Часа три, наверно, я болтался в воздухе как пустой мешок, а потом еще шмякнули как следует перед этим вашим главным входом. И потом, Гандальф... - Фримпо прищурился, - что это за странное заклинание? Что значит "неси зайца"? Ну да, я знаю, некоторые неумные личности называют нас "кроликами"... но зайцы-то тут причем?

- Ну-ну, не горячись, дружище! Заклинание было составлено так, чтобы оно было понятнее орлу, только и всего... тут нет ничего, что унижало бы твое достоинство.

- Да ладно... я не гордый, - сказал Фримпо и широко улыбнулся.

И настали для Фримпо трудные времена. Не было такого короля, который бы не желал устроить в его честь праздник. На пирах во всех дворцах мира скромный, незаметный гоббит - один из числа таких же скромных, незаметных гоббитов - восседал на самом почетном месте, и каждый король собственноручно наливал ему в кубок самое лучшее, самое изысканное вино из своего погреба и лично выбирал для него лучший кусок жареного кабана. "Спасибо, ваше величество, - добродушно говорил Фримпо, - меня называют самым храбрым гоббитом в мире, что, конечно, неправда - у нас есть ребята куда храбрее меня - но вот самым толстым гоббитом в мире после всех этих угощений я стану точно". Все поражались тому, насколько чужд Фримпо тщеславия, как у него не кружится голова от бесчисленных почестей, как он умеет свести все к шутке... впрочем, чего другого можно было ждать от того, кто устоял перед соблазном высшего могущества? Гоббиты (а заодно с ними и гномы) начали входить в моду: многие люди (и даже вполне высокого роста) стали носить такие же шапочки и такие же курточки, как у них, щеголять простотой обращения, посмеиваться над чванливой, надутой официальностью; особенным шиком считалось покуривать трубку "точно так же, как Фримпо", или "точно так же, как Фримпо", внезапно останавливаться, хлопать себя по лбу и восклицать: "ба, вспомнил!" Внимание этих подражателей порядком утомляло Фримпо, точно так же, как утомляло его постоянное обжорство и пьянство, но делать было нечего - Фримпо не хотелось обижать людей. И по крайней мере, он знал, что делать с многочисленными подарками - односельчан у него было тоже много, и у каждого были дети. Когда Фримпо вернулся домой, у гоббитской ребятни появились отличные игрушки - тончайшей работы ажурные золотые ожерелья, усыпанные дождем из мелких рубинов, серебряные перстни с изумрудами, которые, несмотря на каменную свою природу, казалось, излучали вокруг влажную весеннюю свежесть, диадемы с многозначительными, как вечернее небо, сапфирами...

И еще одну важную услугу оказал Фримпо человечеству: предупредил Белых Чародеев о том, что голлумы могут представлять собой большую опасность. Его рассказ о свойствах Великого Болотного Дурмана был лаконичен и деловит, тон, которым он говорил, - ровен и бесцветен. Белые Чародеи выслушали его очень внимательно и поблагодарили; дальнейшее его не касалось. Больше Фримпо никогда не вспоминал о Глакке.

- Что же, тетя Грейс, вы хотите знать, что я думаю об этом произведении? - спросила Агнесса, когда утром они прогуливались в апельсиновой роще.

- Разумеется.

- По-моему, это гадость.

Тетя Грейс улыбнулась.

- Очень может быть. И, представь себе, среди этой гадости я прожила двадцать лет.

Агнесса остановилась. Она не поняла.

- Тетя Грейс. что вы имеете в виду?

- Я и сама толком не знаю. Все это как-то напоминает мне покойного Роберта Гранта. Он, конечно, не стал бы писать книгу, но если бы вдруг написал, думаю, получилось бы что-то похожее.

Роберт Грант был мужем тети Грейс. Агнесса никогда его не видела и ничего о нем не знала; слышала только, что Реджинальд Блай-старший говорил, что "не понимает Грейс; этот Грант, конечно, человек с деньгами, но у нее было сколько угодно возможностей найти кого-нибудь получше". Похоже, Роберт Грант, действительно, был не особенно хорош. Но тогда почему он был выбран?

Агнесса не удержалась и задала этот вопрос.

Если бы Агнесса не произнесла слово "гадость", тетя Грейс не стала бы ей ничего рассказывать. Семейная жизнь - не самая подходящая тема для разговоров; всегда можно поговорить о вещах, куда более приятных. Но Агнесса сказала "гадость" - и тетя Грейс почувствовала, что она поймет; и, конечно, как и любому человеку, тете Грейс хотелось, чтобы ее понимали.

Так что настало для нас время познакомиться с Робертом Грантом. Когда Грейс Хастингс, дочь генерала Артура Хастингса и Мэри Хастингс, урожденной Блай, впервые увидела его, ему было двадцать два года и его еще можно было назвать изящным молодым человеком, - то есть невысоким, негрузным и с незначительными чертами лица. Правда, он уже тогда носил бакенбарды, указывавшие на серьезность намерений: Роберт Грант прибыл на Остров из Англии по делам - связанным с большими деньгами; на Острове уважали англичан и уважали деньги, поэтому доступ в порядочное ривертонское общество был ему обеспечен - где, впрочем, он отнюдь не блистал, вел себя скромно, говорил мало, держался в тени; злые языки намекали, что у себя на родине Роберт Грант не имел возможности привыкнуть к хорошему обществу. Так это было или нет, Грейс Хастингс не интересовало нисколько; она, как вполне естественно было ожидать, не обращала на Роберта Гранта внимания. Но однажды он ее удивил.

"Пикники без старших" - любимое развлечение ривертонской молодежи. Молодежь любит вольности, и во время таких пикников можно вольничать сколько угодно: девушки, например, могут носиться за бабочками и с визгом падать на траву (да, да доходило порой и до этого!), молодые люди - заключать эксцентричные пари, - например, сможет ли такой-то провисеть, уцепившись руками за ветку дерева, все время пока такой-то и такой-то будут распивать бутылку шампанского. И, конечно, во время таких пикников ведутся вольные разговоры. Пикник, оказавший существенное влияние на дальнейшую жизнь Грейс Хастингс, не явился в этом смысле исключением.

Разговор был такой - кто-то вспомнил про недавнее печальное происшествие: рабочий верфи повесился, выяснив в первую брачную ночь, что его новоиспеченная супруга не является девственницей. Молодые люди посмеивались над безумным ревнивцем, девушки краснели, но слушали внимательно. Внезапно заговорила Валаамова ослица - Роберт Грант, в качестве молодого человека также приглашенный на пикник, но державшийся по своему обыкновению скромно, неожиданно для всех с убежденностью произнес:

- Все это дикость, ужасная дикость.

Лейтенант Мерфи, большой любитель ходить по самому-самому краю, конечно же не упустил такой интересной возможности. Холодные голубые глаза невинно уставились на Роберта Гранта и с самым наивным, дружеским простодушием лейтенант спросил:

- А что бы вы сделали на его месте?

Конечно, Роберт Грант не был порядочным человеком - это всем тут же стало ясно. Порядочный человек ответил бы сухо, что это никого, кроме него не касается, а Роберт Грант развил в ответ целую теорию.

- Если мы начинаем допускать в наше время, - не без увлеченности заговорил он, - что девушка имеет право голоса в вопросе о том, кто станет ее супругом, мы должны признать также, что она имеет право всесторонне изучить своего возможного избранника. Ведь сколько бывает несчастных браков из-за того, что женщина слишком поздно узнает, что человек, вполне устраивающий ее по своему общественному положению, даже, может быть, по своему уму и характеру, в некотором весьма существенном отношении совершенно не способен ее удовлетворить. И, если уж речь заходит обо мне, - продолжил Роберт Грант, с достоинством посмотрев на лейтенанта Мерфи, - я как человек, полностью признающий за девушкой указанное выше право, поступил бы в подобном положении так, как должен поступить, по моему мнению, любой цивилизованный человек - не подал бы вида.

- Браво! - воскликнул лейтенант Мерфи. - Слова истинного философа!

Все рассмеялись - немного неучтиво, конечно, но как же тут было не рассмеяться? Роберт Грант пожал плечами, показывая, что он высказал свое мнение и что каждый волен принимать его как ему будет угодно. Грейс Хастингс смеялась тогда вместе со всеми, - и, слыша ее смех, можно было заключить пари на все что угодно, решительно на все что угодно, что уж кем-кем, а Грейс Грант она никогда не станет.

Но слишком много вольностей позволено ривертонской молодежи. Сейчас тетя Грейс понимает, что в этих "пикниках без старших" нет ничего хорошего и что девушкам ни в коем случае не следует позволять общаться с молодыми людьми без присмотра, даже если на порядочность этих молодых людей можно безусловно положиться. Сами по себе пикники безобидны, но, участвуя в них, можно привыкнуть слишком легко относиться к некоторым весьма серьезным вещам... особенно если ты без ума от музыки.

Да, Грейс Хастингс была без ума от музыки и запоем читала Манфредо Андреотти - модного тогда итальянского поэта, с итальянской безудержной смелостью прославлявшего в своих стихах самого дьявола - блистательного, ироничного и бесстрашного борца с умственной ленью и благочестивой скукой; в одном из самых ярких стихотворений в ответ на предостережение: "Не ходи этой дорогой - тысяча глупцов прячется там в засаде", дьявол великолепно восклицал: "Я хожу там, где хочу, пока со мною шпага моей иронии!" И шпаги, и ирония - все это очень нравится девушкам; к моменту приезда на Остров маэстро Монтаньоли, знаменитого "дьявола скрипки", у Грейс Хастингс были о дьяволе самые передовые представления.

Что любят ангелы, точно неизвестно: возможно, органную музыку и григорианские хоралы, но это не более чем предположение, к тому же не слишком оригинальное; но что любит дьявол, мы, со времен Тартини, знаем точно - дьявол любит скрипку и играет на ней с дьявольским совершенством. "Соната дьявола" - только тень этого совершенства, но и тень эта дьявольски хороша; и всякий, кто исполняет сонату, хочет он того или не хочет, становится учеником дьявола; и чем вдохновенней он ее исполняет, тем ярче озаряет его лицо отблеск подземного пламени.

Маэстро Монтаньоли был совсем не прочь представать перед публикой в таком освещении. "Сонату дьявола" он играл с фамильярной легкостью, как нечто давно им превзойденное, и в собственных сочинениях являл миру новый уровень, мгновенно переходя от гротеска, подобного горькому и ядовитому смеху, к гармонии, столь же совершенной и замкнутой в себе, как искрящийся бриллиант. Эта быстрота переходов особенно сильно действовала на слушателей, доводя их до исступления, а некоторых - и до обмороков, причем в обморок падали отнюдь не только дамы. Легендарным стал случай с известным парижским поваром, упитанным, жизнерадостным мужчиной, никогда не думавшем ни о чем, кроме своих кушаний. Повар очень удивил своих приятелей, затащивших его на концерт Монтаньоли: при первых же звуках игры маэстро во взгляде его появилось безмерное удивление, потом он стал беспокойно озираться, то и дело вытирая платком пот со лба, потом вдруг вскочил с места и тут же кулем повалился на пол. "Месье Монтаньоли выделывает очень странные вещи, - сказал он, когда очнулся, - очень странные. Сначала я просто не понял, что это такое, потом у меня стало щипать в носу и все сильнее и сильнее, зазвенело в ушах, и, чтобы отвлечься, я стал думать о том, чем я всегда занимаюсь. И представьте - я вдруг понял, что не могу вспомнить, как называется блюдо, которое приготавливают из гусиной печени. Я, лучший в Париже повар, не могу вспомнить, как называется это блюдо! Мне стало не по себе, а месье все играл и играл, и я, не знаю сам почему, вскочил... и больше ничего не помню".

Маэстро Монтаньоли благодушно относился к подобного рода историям. "Когда падают в обморок - это не самое страшное для скрипача, - говорил он. - Хуже, когда засыпают". Но этого, конечно, он мог не опасаться.

Внешность маэстро никого не разочаровывала. Если скрипач не высокий, не худой и не сутулый, если на плечи ему не падают густые черные космы, если глаза его не сверкают диким, насмешливым блеском - он может, конечно, быть недурным скрипачом, но "дьяволом скрипки" - никогда! На длинных пальцах маэстро вызывающе блестели дорогие перстни, он говорил на всех европейских языках, и на всех - включая итальянский - одинаково плохо, но что вы хотите от крестьянского сына, родившегося в глухой апулийской деревушке и выучившегося играть на скрипке у странствующего шарлатана, торговавшего волшебной микстурой, лечившей от всех болезней сразу, и игравшего на скрипке на деревенских свадьбах? Поговаривали, что этот шарлатан был не кто иной, как сам Сатана, и маэстро Монтаньоли неубедительно опровергал эти слухи. "Вздор, вздор! - отмахивался он. - Если человек немного умеет играть на скрипке (он выразительно перебирал пальцами левой руки), значит, непременно его должен был научить сам Сатана! Я верный сын католической церкви", - добавлял он с усмешкой; и усмешка делала это последнее утверждение особо неубедительным.