Он добрался до побережья Анехо, невольничьего порта к западу от Уиды, на территории племени попос. Фактория у лагуны принадлежала мистеру Джорджу Лоусону, горбатому мулату, сыну английского капитана по имени Джордж Лоу. В доме по-прежнему было полно английских безделушек, но английские корабли больше не приходили, а в буфете гнездились цесарки.

Франсишку хотел выбраться из Африки, все забыть и начать сначала. Он смотрел на горизонт в телескоп мистера Лоусона, ожидая, когда в двух серых полукружиях обнаружится пятно, но корабль не появлялся. По вечерам он играл в шахматы, пытаясь отвлекать партнера от ходов рассказами про Абомею.

Наконец старая фелука под португальским флагом бросила якорь и отправила шлюпку на берег. Она направлялась из Лагоса в Баию, но шторм смыл за борт бочонки с водой, и ей требовалось пополнить запасы. Капитан согласился его взять, а команда приняла за очередного сумасшедшего, которых так много в африканских портах.

В последнюю ночь на берегу он не мог уснуть, думая о Баие. Он уже видел гавань, церкви и винные лавки вдоль набережной. А ближе к рассвету осознал, что вернется туда нищим. Тогда он вспомнил об обещании помочь принцу Канкпе и решил участвовать в восстании.

В письме Жуакину Коутиньу он рассказал обо всех перенесенных им страданиях и сообщил синдикату, что у них есть шанс избавить Дагомею от монстра и заменить его своим человеком.

Синдикат прислал мушкеты, ром и табак. Носильщики встретили отряд принца Канкпе на границе. Символом восстания стал алый шелк, разорванный на флаги.

Франсишку Мануэл продолжал ждать и играть в шахматы; он как раз начал партию с мистером Лоусоном, когда в дом ворвался гонец нового короля и сообщил последние новости.

Пять дней назад два главных министра короля, присутствовавшие на аудиенции, вместо того чтобы поклониться и посыпать голову прахом, крикнули: «Мертвые Короли свергли вас!» – и каждый снял у него с ноги по золотой сандалии, которые мог носить только король.

Король содрогнулся от приговора предков, отрекся от престола и позволил заточить себя в тюрьму, где и просидел еще сорок лет, проводя воображаемые казни и тупея от обжорства.

Мистер Лоусон выплюнул стручок тамаринда, который жевал, и сказал:

– Все дагомейцы – лжецы, и новый король будет ничем не лучше предыдущего.

Франсишку Мануэл пришел в ужас при мысли об Абомее и отказался уходить с гонцом. Прибывали новые гонцы, предлагая ему почести и монополию на работорговлю. Он снова отказывался.

До тех пор, пока однажды вечером черное каноэ не проскочило через рыбные заводи и не причалило к поместью Лоусона. На берег сошла длинноногая фигура. То был Тапарика.

Хозяин и слуга понеслись навстречу друг другу по тропинке и, неожиданно для себя, заключили друг друга в объятия. Они проговорили всю ночь, и, хотя к утру их разговор так и не иссяк, Тапарике все же удалось убедить да Силву, что тому нечего бояться.

Носильщики принесли его гамак; устроившись в нем, Франсишку Мануэл повернулся к хозяину дома и сказал:

– Вот увидишь. Однажды я стану его рабом.

Они проехали через западные ворота Абомеи в открытом ландо, запряженном не лошадьми, а людьми. Раздался залп из двадцати одного орудия. В давке ломались зонтики.

Новый король стоял улыбаясь и приветствовал их в одеянии из серого шелка, прорезанном серебряными полумесяцами; на шее у него висела одна голубая стеклянная бусина. Казалось, он стал выше ростом и ступал по земле, словно шаги его делали ей честь. Он подвел их к стульям, поблагодарил Тапарику за «поимку большой рыбы» и без предупреждения вручил Франсишку Мануэлу регалии дагомейского вождя.

Крики толпы становились все громче:

– Viva o amigo do Rey![146]

На закате король отвел их в крепость, где, глядя с помоста, они увидели свергнутого монарха, который катался по двору, сплевывая в пыль сгустки мокроты.

Король сказал:

– Гиена воет – слон идет.

С того часа дагомейцы стали называть Франсишку Мануэла Ажинаку – Слон.

Уже через год он стал вице-королем Уиды и превратил Дагомею в самую эффективную военную машину Западной Африки.

Оставаясь на побережье, он придерживался манер и образа жизни бразильского сеньора. Бродяги всех мастей от Кабо-Верде до реки Бонни приходили, чтобы поесть за его столом и испытать на прочность запасы его погреба. Хотя титул «дон» обычно присваивался членам португальской королевской семьи, все называли его Дон Франсишку.

Он придал Уиде облик цивилизованного города, приказав прорыть сточные канавы и проложить улицы через лабиринт опасных переулков. Он посадил масличные пальмы и кокосы, первым привил местной почве ананас. На равнине теперь выращивали маис и маниок, вдоль лагуны раскинулись рисовые поля.

Рабочие обожали его, поскольку он запретил бить людей плетьми на своих плантациях. По дороге до полей они проходили мимо его окон, распевая в его честь литанию:

Ни один капитан не мог уклониться от бдительности его береговой охраны – погрузить на борт раба, не заплатив налог на экспорт, или выгрузить тюк хлопка, не заплатив пошлину. Его векселя принимали банкиры от Нью-Йорка до Марселя. В одиночку или в деловом союзе он снарядил целую флотилию балтиморских клиперов[147].

Эти новые корабли были спроектированы так, чтобы обгонять любые крейсеры королевского флота. У них были высокие мачты, гладкие черные корпуса и имена в честь морских птиц: «Фрегата», «Альбатрос», «Чайка», «Алькатрас», «Крачка».

Однако во время плавания их кили торчали под острым углом, так что даже при умеренном волнении моря команде приходилось задраивать люки и закрывать решетки. Температура в трюмах поднималась, грузы погибали от жары, дизентерии и нехватки воздуха.

Как всякий уважающий себя работорговец, в своих потерях он винил британцев.

Каждый год, с наступлением засушливого сезона, он отбрасывал цивилизованные привычки и отправлялся на войну.

Первой его задачей было реформировать дагомейскую армию. Они с королем избавились от толстяков, паникеров и пьяниц. А поскольку дагомейские женщины были куда более яростными бойцами, чем мужчины, и могли зарядить дульнозарядное ружье в два раза быстрее, по деревням разослали вербовщиков, чтобы те набирали самых мускулистых девственниц.

Новобранок называли Женами Королевского Леопарда.

Они ели сырое мясо, брили головы и подпиливали зубы до остроты. Их учили стрелять с плеча, а не от бедра, и никогда не палить по шуршащим листьям. Во время тренировок их заставляли преодолевать частокол из колючих опунций, и они возвращались с криками: «Хоу! Хоу! Мы мужчины!» Поскольку они были обязаны соблюдать целибат, им разрешалось удовлетворять свою похоть с проститутками.

Дон Франсишку настоял на том, чтобы разделять с ними все тяготы похода.

Он пересекал раскаленные саванны и переплывал реки, кишащие крокодилами. Перед нападением на деревню он привязывал к шляпе листья и лежал на земле неподвижно до первых криков петухов. Затем, когда рассвет озарял крыши, похожие на зубья пилы, раздавался свисток, воздух наполнялся неистовыми криками, и к концу утра амазонки уже шествовали перед королем, размахивая, словно гирями, отрубленными головами.

Дон Франсишку встречал каждое новое злодеяние со стеклянной улыбкой. Он не испытывал ни малейшей жалости к матери, умолявшей спасти своего ребенка, или к старику, в изумлении взиравшему на дымящиеся руины, окутанные пурпурной пеленой.

Долгие годы он продолжал жить в этом кошмаре, которым сам же и управлял. Однажды перед разграблением Сокологбо, когда он прятался за камнем, по тропинке проскакало несколько малышей с птичьими пугалками, чтобы прогнать голубей с просяного поля. Амазонки выскочили из кустов и растерзали их одного за другим. Он никогда не забудет их сдавленных криков.

Все то утро, пока дагомейцы выполняли свою работу, он, зарывшись лицом в руки, бормотал:

– Нет… Только не дети!..

Больше он никогда не ходил на войну.

Сам король стал воином более страшным, чем любой из его предков.

Он разбил Грито в 1818 году, Лозогохе в 1820-м и Лемона в 1825-м. Он убил Атобе из Махи, Адафе из Напу и Ачаде из Лефу-Лефу. Он накормил атакпамейцев мясом их отцов. Он поклялся победить эгба в их крепости в Абеокуте и велел Алафину из Ойо «есть яйца попугаев».

По характеру он не был жесток. Его тошнило при виде крови, он отводил глаза от казней. Король жаждал прекратить нескончаемые войны и акты мести и все же не мог устоять перед соблазном набрать еще больше черепов.

Черепа его врагов убеждали его в том, что он живет в реальном мире. Он пил из черепов, он плевал в черепа. Ножки его трона были составлены из черепов, как и бока его ложа и дорожка, ведущая в опочивальню. Он знал имя каждого черепа в своем Доме Черепов и вел воображаемые беседы с каждым по очереди; мелких врагов он складывал на медные подносы, великих заворачивал в шелка и хранил в выбеленных корзинах.

Впрочем, при всем желании он не смог бы избежать жертв. Военачальники только и ждали малейших признаков слабости, а священники всегда готовы были посоветовать, кого из пленников отправить в Землю Мертвых, а кого – американцам.

Дон Франсишку пытался придумать, как спасти их от ножа, и пришел к выводу, что лучший способ – отвлечь внимание знати какой-нибудь новинкой из Европы.

Однажды, когда дворцовые архитекторы планировали выложить мозаику из черепов, он предложил использовать вместо них фарфоровые тарелки. Сначала король обрадовался идее разбить столь ценное имущество и высыпал на землю целую груду. Затем, словно услышав недовольное рычание предков, нахмурился; его мертвый глаз высосал свет из глаза живого, и он рявкнул:

– Война нужна для того, чтобы захватывать головы, а не продавать их вместе с телами.

Постепенно два друга прекратили общение, если не считать обмена подарками. Хотя подарки Дона Франсишку обычно радовали короля, ему нечего было предложить в ответ, кроме женщин; при этом он расставлял шпионов по всему форту в Уиде, чтобы убедиться, что каждым из его подарков воспользовались по назначению – таковы были его представления о дружбе. Хозяйкой сераля по-прежнему оставалась Жижибу.

Она пережила все потрясения и превратилась в широколицую женщину, статную, как лошадь, с атласным блеском кожи. Она проводила дни в тени своей хижины, закутавшись в оранжевую ткань, и никто не видел, чтобы она хоть раз улыбнулась.

Ее отец-крумен умер – его каноэ перевернулось. И хотя Жижибу подозревала мужа в том, что тот продал отца работорговцам, она продолжала исправно заниматься домашними делами. Жижибу осматривала девушек, чтобы убедиться, что они девственны, успокаивала их страхи и вела в спальню. Она подносила каждого младенца отцу, но их лепет напоминал ему о бразильском ребенке, и, когда их крошечные пальчики впивались ноготками в его бороду, он стискивал зубы, затыкал уши и спешил уйти.

Чтобы соблюсти церковные приличия, Франсишку настоял на христианском крещении и заставил Жижибу официально признать всех детей. Он пытался прочесть ее мысли, когда она стояла у купели; Жижибу замечала его взгляд, ее глаза сужались, а уголки губ опускались.

К 1835 году его семья уже не помещалась в форте. Началась работа над строительством особняка, который ему не дали построить в Бразилии.

Симбоджи – что в переводе с языка фон означает «большой дом» – был заложен на открытом всем атлантическим бризам участке земли между королевским баобабом и деревом капитанов.

Вылупившийся из кокона строительных лесов, он оказался одноэтажной копией Тапуитаперы – из-за отсутствия каменного фундамента второй этаж строить было небезопасно. Такие же розовые стены, вздернутый карниз, голубая столовая и окна с крестообразными решетками, выкрашенные в зеленый цвет.

Слуги никогда раньше не видели стеклянных окон – заметив в них отражение заходящего солнца, они решили, что начался пожар, и облили их водой.

Дон Франсишку заказал палисандровые диваны, розово-молочный туалетный набор, швейцарские музыкальные шкатулки и кровать из Гоа. Пианино привезли из Германии. Бильярдный стол преодолел прибой на плоту из трех скрепленных вместе каноэ.

Его личные покои были высокими и прохладными, солнечный свет полосами пробивался сквозь ставни. Веранда выходила в сад, наполненный ароматом ночных цветов; за дальней его стеной находился сераль.

Напротив кровати Дон Франсишку повесил панораму Баии, но вид ее навевал тоску, и он заменил ее литографией с мальчиком-императором Педру II. Его письменный стол был завален старыми бразильскими газетами. Он пытался разобраться в политике новой империи, но все эти имена ничего ему не говорили. Он сдался и стал читать только рекламные объявления.

Однажды ночью, в порыве вдохновения, он написал Жуакину Коутиньу, спросив, не могли бы монахини Соледада сделать копию его молельни с Тайной вечерей.

Жуакин был в восторге оттого, что его деловой партнер отказался от возвращения на родину и тем самым избавил его от неловкости. Не теряя времени, он отправил тому ящик, сопроводив письмом:

Моя супруга и я с удовольствием посылаем Вам нашу собственную молельню с благословениями в адрес христианской общины, основанной в Уиде…

В свои пятьдесят лет Дон Франсишку выглядел так, словно местный климат не оказал на него ни малейшего влияния. От правого виска шел глубокий шрам, разделяя лоб на две части. Желтоватая кожа не знала морщин. Волосы и борода были черными и блестящими, движения – проворными, как в молодости.

Одежда его нисколько не волновала. Днем он носил костюм плантатора из серого хлопка, старые сапоги и соломенную дырявую шляпу. Требовал, чтобы гости приходили к ужину в свежих белых костюмах, а сам, словно издеваясь, появлялся в грязном халате и растянутых штанах, волочившихся за его мавританскими тапочками.

При этом в его спальне стоял шкаф, расписанный китайскими пейзажами, набитый одеждой, которую он заказывал у портных Лондона и Парижа для приемов, где никогда не бывал. Иногда по вечерам, за запертой дверью, он надевал вечерний костюм и протягивал руку в белой перчатке к зеркалу в трюмо, которое покрывалось трещинами и темнело гораздо быстрее, чем его собственное лицо. Потом, когда моль и чешуйницы начинали свою работу, он приказывал Тапарике все сжечь и отдавал новые распоряжения своему поверенному.

Часов он не носил. Время определял по солнцу или звездам; даже когда небо было пасмурным, он мог вглядеться в темноту и сказать:

– До рассвета осталось три часа.

Однако в кожаной шкатулке под кроватью он хранил целую коллекцию часов: золотые часы на цепочке и карманные «охотничьи» часы; часы с циферблатами из горного хрусталя или расписанные сценами из турецких гаремов. Его любимыми были швейцарские музыкальные часы – когда женщины слышали щебетание крошечных птичек под матрасом, они думали, что это поют духи.

Он заводил все часы перед отходом ко сну, устанавливая на каждых свое время: так сильно он был одержим его течением.

Бывали ночи, когда он доставал свои кольца и надевал одно за другим, пока пальцы не деревенели под гнетом сияющих изумрудов.

Потом он угрюмо рассматривал свои голые руки и кричал:

– Тапарика! Воды и мыла!

Затем ложился в ночной рубашке и ждал, пока на веранде не заскрипят доски: в тяжелые ночи он мог надеяться обрести покой, только лишив кого-нибудь девственности.

Мальчикам да Силва разрешалось играть голыми до семи лет. После этого отец одевал их в белое, переселял в общежитие и отправлял в школу к падре, чтобы они научились читать.

Да Силвы были бойкими мальчуганами и легко учились. Они зубрили катехизис и стихи Камоэнса, хотя чаще всего возвращались с уроков с пустыми, недоумевающими лицами.

За двадцать лет миссионерской работы в Анголе отец де Лесса, чем-то похожий на хищную птицу, крепко усвоил все библейские предубеждения касательно негров. У него была привычка проводить уроки Священного Писания в форме риторических вопросов.

– Может ли эфиоп сменить кожу? – кричал он. – Или леопард свои пятна? Разве черный цвет не является цветом ночи? Цветом дьявола? Разве черная кожа не является знаком Каина?

Дон Франсишку узнал об этом и однажды утром сел под окнами класса; выслушав разглагольствования падре, он просунул голову в окно и сказал:

– А вот чернокожие верят, что дьявол – белый.

Его старший сын, Исидору, был отправлен в Баию, чтобы закончить обучение вместе с мальчиками Коутиньу. Теперь эта семья жила в большом белом особняке на скалах с видом на залив. Но дикость Исидору, а также его африканские привычки в области гигиены так напугали дам, что опекун переселил его в мрачную семинарию далеко в горах.

Там, в классах, пропахших ладаном, Исидору учился разбирать латинские предложения, облачившись в белую рясу с красным крестом. На каникулы возвращался вялым, с запавшими глазами. Приступы его кашля наводили святых отцов на мысли о туберкулезе, и в конце концов его выслали обратно к опекуну.

Вернувшись в Баию, Исидору быстро восстановил здоровье в барах и борделях Пелуриньу.

Я решил, – писал Жуакин Коутиньу своему партнеру, – закрыть глаза на непристойности Вашего сына, поскольку единственным средством борьбы с ними будет передача его в руки гражданских властей, чего я, как опекун, делать не желаю совершенно.

Но когда молодой мулат появился на пороге дома, обливаясь кровью и в разорванной одежде, его выгнали вон и отправили жить к агенту по работорговле в Нижнем городе.

Жуакин Коутиньу использовал поведение Исидору как предлог для разрыва партнерских отношений: к 1838 году работорговля перестала быть достойным занятием для бразильского джентльмена.

Уже десять лет как продажа людей считалась уголовным преступлением. Хотя она продолжала спокойно процветать и кофейные плантаторы с Юга требовали все новых рабов, бизнес перешел в руки португальских нуворишей, чьи торговые методы сделали их крайне непопулярными.

Бразильские либералы ненавидели рабство по моральным соображениям, а консерваторы не доверяли ему по практическим: в Бразилии стало слишком много черных.

В 1835 году Баию захлестнуло восстание рабов. Впоследствии оказалось, что его возглавила кучка мусульманских фанатиков, проникших в братства чернокожих христиан и объявивших священную войну. В приличном светском обществе имя Туссен-Лувертюра[148] было у всех на устах, а при дворе министры императора отдавали предпочтение иммигрантам из Германии, а не африканцам.

Помимо кораблей, Жуакин Коутиньу владел многими ранчо, алмазным рудником, банком, целыми улицами в городе и подумывал о строительстве железной дороги. Он мечтал о титуле, боялся скомпрометировать себя и особенно чувствительно относился к прозвищу, которым его наградили, – Старое Мясо.

Во время визита в Рио он подкупил императорских камергеров. Затем разорвал все прежние связи с подельниками и продал свой флот; построил две церкви в готическом стиле, внес щедрое пожертвование в монастырь, поставил свое имя во главе всех подписных листов и наконец получил свою награду.

Однажды вечером в Симбоджи, листая свежий номер Jornal do Rio de Janeiro[149], Дон Франсишку прочитал, что известный финансист и филантроп из Баии стал бароном Параибы. На гравюре был изображен бородатый мужчина в сюртуке, с золотыми цепями на брюшке и орденом Святого Бонифация на шее.

– Это не тот мальчик, которого я когда-то знал, – сказал Дон Франсишку.

Он решил рискнуть и написать письмо с поздравлениями, но прошло пять месяцев, прежде чем пришел ответ – краткая записка с сожалением о том, что общественное и семейное положение больше не позволяют барону заниматься африканской торговлей.

Впрочем, у нового барона Параибы хватило милосердия – или корысти – найти агента в Баие для своего бывшего коллеги.

Жозе де Параизу был португальцем, который благодаря изгнанию научился искусству быть незаменимым. Первым делом он вызволил из сточной канавы Исидору да Силву. Купил ему новую одежду и заставил позировать для портрета. Затем отправил в Марсель учеником в судоходную компанию.

Он старался поддерживать неизменный интерес короля Дагомеи. С тем же кораблем, что и портрет Исидору, он отправил несколько сияющих литавр, фигурку ноева ковчега и шарманку, исполнявшую псалмы. Затем скупил костюмы, проданные оперой в Рио для покрытия расходов, и в течение целого сезона придворные чиновники Абомеи расхаживали в одеждах персонажей из «Семирамиды» Россини.

В другой раз, возможно в шутку, он послал полотно с изображением Юдифи и Олоферна, но Дон Франсишку оставил его себе.

Эти люди, – писал он, – плохо понимают юмор. Его величество, возможно, будет недоволен.

Впрочем, определить, доволен ли король подарком, было невозможно, потому что каждый раз он поднимал брови, как бы говоря: «Интересно, что ты оставил себе на этот раз?»

В Симбоджи все девушки-служанки шпионили для короля: что бы ни происходило в доме, король узнавал об этом первым. Так, когда Дон Франсишку купил себе серебряного лебедя, глотавшего рыбу под арии Беллини, тот исчез в первую же ночь; на следующий день его прислали из Абомеи обратно – без шеи, с искореженным механизмом и предупреждением никогда больше не присылать ничего сломанного.

Король не нуждался в золоте. Золото было валютой его врага, короля Ашанти, в то время как в Дагомее использовались раковины-каури, которые нельзя было ни подделать, ни имитировать.

Но кубинцы и янки, приезжавшие покупать рабов в Уиду, предпочитали платить золотом: слитками, дублонами, луидорами, наполеондорами, соверенами, а иногда и монетами Великого Могола. Дон Франсишку хранил свои сбережения в бочонках, зарытых под полом спальни; его страшно встревожило, когда король приказал отнести один из них в Абомею.

Король разглядывал монеты одну за другой и пропускал их сквозь пальцы. Он узнал имена Луи-Филиппа, курфюрста Бранденбургского, царя Павла и молодой королевы Виктории. Затем он закатил глаза и бросил горсть золота на землю.

– Я бы никому не позволил уйти с моей головой, – сказал он и больше никогда не упоминал о золоте.

В сезон дождей 1842 года отец де Лесса сошел с ума.

Он приходил в школьную комнату голым и терзал себя кожаным бичом. Часто можно было видеть, как он вышагивал вокруг храма Питона в забрызганной грязью сутане и кричал:

– Я опустошу этот город! Вычищу отсюда всю мерзость!

Однажды в воскресенье, готовясь к мессе, он обнаружил в своих одеяниях свернувшегося питона и размозжил ему голову навершием молитвенного креста. Жрецы-фетишисты вытащили его из часовни, и к тому времени, когда Дон Франсишку спас его, тот был окончательно не в себе.

Ему везде мерещилось животное по имени Зу.

У Зу была голова обезьяны, тело собаки, когти леопарда; неуклюжей, развязной походкой он попадался ему на пути и щебетал, словно птица.

Дон Франсишку решил отправить падре обратно в Баию. Но оказалось, что Зу водится и на море тоже – когда несчастного пытались связать на борту каноэ, тот не переставая кричал:

– Зу! Зу!

Примерно в это время Исидору вернулся из Франции с манерами денди и желанием создать завод по производству пальмового масла: к 1840-м годам средние классы Европы по достоинству оценили благословенные свойства savon blanc de Provence[150].

Марсельская торговая компания «Бине и Понсеттон» отправила на разведку своего представителя, чтобы узнать о пальмовых плантациях на Невольничьем береге. Благодаря помощи Исидору тонкогубый юноша по имени Блез Брю был хорошо принят и смог поселиться в старом французском форте Сен-Луи-де-Грегуа.

Блез Брю отлично играл в бостон и был желанным гостем на ужинах в Симбоджи. Именно он предложил передать Уиду под французский протекторат.

Что касается Дона Франсишку, то он ухватился за возможность заработать честные деньги на торговле маслом. Он предоставил в распоряжение француза всю свою рабочую силу и заключил с ним деловой контракт. Они выкорчевывали старые пальмы и сажали новые. В форт съезжались женщины из дальних деревень, привозившие на головах калебасы с маслом. В первый же сезон на берег выкатили четыре тысячи бочек, и Дон Франсишку снова стал улыбаться.

Он улыбался, глядя, как созревают пальмовые орехи цвета тлеющих углей; улыбался, наблюдая, как клейкая желтая жидкость поднимается на поверхность чанов. Часто он обращался к своим сыновьям и говорил:

– Однажды пальмовое масло сделает нас богаче, чем мы могли мечтать.

Но молодые мулаты как будто его не слышали. Они ненавидели отца, терпеть не могли работать и, не находя выхода своей энергии, становились злыми и угрюмыми – воровали из кладовых, напивались и открывали для себя радости ножа.

Роман Дона Франсишку с Францией достиг своей кульминации, когда второй сын Луи-Филиппа, принц де Жуанвиль[151], высадился с фрегата «Бель Пуль», чтобы осмотреть французскую фабрику.

В тот вечер Дон Франсишку велел подать вино «Шато-Марго» 1811 года и презентовал каждому офицеру на память серебряный держатель для зубочистки в виде дикобраза.

Принц смешил всех рассказами о постыдном поведении англичан в то время, когда он забирал тело Наполеона с острова Святой Елены. Обсуждал проблему охлаждения шампанского в тропиках и происхождение выражения Perfide Albion[152]. Затем он сделал карандашный набросок хозяина дома – основу всех будущих портретов – и отправился спать под балдахин кровати из Гоа.

На следующее утро, когда он собрался уходить, мальчики Да Силва закричали: «Vivas!»[153] Девушки украсили принца гирляндой красного жасмина. Дон Франсишку подарил ему коробку со своими лучшими гаванскими сигарами и попросил замолвить словечко перед его шурином, бразильским доном Педру.

– Я все ему расскажу, – сказал принц.

Когда Блез Брю получил сообщение от своей компании в Марселе с просьбой прекратить сотрудничество с печально известным работорговцем, это стало для Дона Франсишку страшным ударом.

– Мне жаль, mon vieux[154], – это все, что мог сказать Блез Брю.

В отчаянии Дон Франсишку обратился к англичанам, надеясь, что они помогут ему, если он поможет им.

Когда в четырех милях от побережья Жакены бристольский корабль сел на мель, он очистил пляж от мародеров и помог команде спасти груз. Он спас методистскую миссию, застрявшую в Лагосе, и присматривал за миссис Макалверт, когда ее муж вышиб себе мозги. Он даже принимал у себя англичан, прибывших с проектом договора лорда Палмерстона[155] об отмене работорговли.

Первым «англичанином», посетившим короля, стал «негр в брюках» из Фритауна, преподобный Томми Краудер, который был вынужден лицезреть ежегодные жертвоприношения и вернулся перепуганным до смерти. Однако ему все же, заикаясь и дрожа, удалось передать приветствие Великой Белой Королевы.

В ответе короля, который священнослужитель записал на некоем подобии английского, содержался вопрос о здравии королевы, а также «его дочерей, его сыновей, его матери и его бабушки». Он согласился с тем, что продажа рабов – это «плохо»; что бразильцы – «плохой людь, хотеть рабов за деньги»; и что «королева должен послать человека с большой голова слушать король говорит и писать книгу слов короля, и потом король Дагомеи тоже посылать гонца к королеве, пока-пока».

Человек «с большой голова», капитан Уильям Манро, прибыл через шесть месяцев в форме Первой лейб-гвардии. У него были рыжие волосы, честные голубые глаза и густые рыжие брови, сходящиеся на переносице; его разговор изобиловал расхожими фразами из аболиционистской литературы. Он привез королю в подарок пару павлинов и прялку своей матери из Шотландии.

За ужином он пытался убедить Дона Франсишку, что почва Дагомеи идеально подходит для выращивания хлопка.

– Да-да, – ответил хозяин. – Всему свое время. Вы проведете для них железные дороги и сделаете их очень счастливыми. Возможно, даже научите их не убивать друг друга. Но это займет много времени, а я уже слишком стар и слишком устал. Все, что я могу, мой дорогой юный друг, – это предложить вам гостеприимство моего простого дома.

В день отъезда миссии в Абомею он слег с ревматизмом; позвав капитана к себе и взяв его за руку, Дон Франсишку прошептал:

– Пожалуйста, замолвите за меня доброе слово перед королем.

Впоследствии никто не мог сказать, виноват ли был переводчик, наивный Манро, или сам король, который желал угодить английскому посланнику, но у Министерства иностранных дел сложилось впечатление, что король был «справедливым и гуманным человеком», который жаждал избавиться от «отвратительного да Силвы» и заняться мирным сельским хозяйством.

В свою очередь, королю было приятно получить ежегодную субсидию в три тысячи фунтов от Белой Сестры, что позволило ему вести войну и брать столько черепов, сколько захочется, без хлопот, связанных с продажей пленников.

Его письмо королеве Виктории обещало изгнать всех работорговцев из Уиды; а поскольку сердце королевы – это «большой калебас, переполненный пальмовым вином для жаждущих», ему срочно понадобились большой шатер и золотая карета.

Прибыли еще три английские миссии, каждая с более скверными манерами, чем предыдущая, и в Уиде, в старом британском форте, было открыто вице-консульство.

Король обещал то одно, то другое, но так и не поставил крестик на договоре. Из Англии не прислали ни шатра, ни золотой кареты. Вместо этого консул Кросби подарил королю кольчугу, несколько гуттаперчевых масок Панча и Джуди[156], нелепое приспособление под названием «Предсказатель бурь доктора Мериуэзера» и экземпляр «Иллюстрированных лондонских новостей» с описанием Всемирной выставки.

Убогость этих подарков шокировала короля, и он спросил у Дона Франсишку, на что можно потратить три тысячи фунтов.

– Вы тратите столько на домашние дела за одну неделю, – ответил тот.

Вице-консул был высоким человеком с хмурым лицом и толстыми, обвисшими щеками. Он заслужил безграничную ненависть Дона Франсишку, когда, указывая на Тапарику, сказал:

– Я вижу, сэр, что вы держите при себе цирковую мартышку.

Лорд Палмерстон приказал ему настоять на том, чтобы Дагомея воздержалась от нападения на город Абеокута, где находились англиканские миссионеры. Король, однако, обещал своим предкам оставить от Абеокуты кучку пепла – а англичанам не обещал ничего.

На последней аудиенции Кросби совершил ошибку, прочитав лекцию о вреде войны, на что король достал гравюру в рамке с изображением битвы при Ватерлоо и сказал:

– А это чья война, господин консул? Чья война?

В ответ консул подарил королю мотыгу, а также сделал несколько замечаний о «полезном труде». Тогда король впал в ярость, бросил посланнику в лицо ожерелье из крыльев летучей мыши и прорычал:

– Отнеси это своей старухе!

Консул Кросби прервал переговоры и закрыл консульство.

Король отправился на войну.

Два миссионера, размещенные в Абеокуте, господа Бикерстет и Смит, преподали эгба уроки строевой подготовки и снабдили их боеприпасами. Третьего марта 1851 года пять тысяч дагомейцев были убиты под Священной скалой. Это было самое страшное поражение в их истории.

После этого Западно-Африканская эскадра блокировала порт Уиды, а министры короля обвинили Дона Франсишку в том, что тот впустил англичан в страну.

Но более серьезные неприятности принесли «бразильцы».

Это были бывшие рабы, которые выкупили свою свободу и зафрахтовали английский торговый корабль, чтобы тот отвез их обратно в Африку. Они высадились недалеко от Лагоса, надеясь добраться до своих старых домов в Ойо. Но зловонные болота оказались далеки от того рая, про который им рассказывали бабушки. Жители деревни забросали их камнями и спустили собак. Переселенцы впали в панику при мысли, что их снова продадут. Они тосковали по Бразилии, но идти им было некуда, поскольку все приобрели билеты в один конец.

Дон Франсишку услышал об их бедственном положении и послал своего слугу, чтобы предложить им убежище.

Он встретил их на берегу – мужчин в шляпах как печные трубы, женщин в белых кружевных кринолинах с распрямленными щипцами волосами, – выделил им участки земли, и вскоре веселые фермы усеяли сельскую местность вплоть до Сави.

Поселенцы превратили Уиду в маленькую Бразилию. Они ездили на пикники, устраивали ужины, сажали в горшки щирицу и мирабилис, украшали комнаты изображениями святого Георгия с драконом, а во время Карнавала бросали друг в друга вощеные апельсины, пропитанные душистой водой.

Город изменил свой цвет. Тускло-розовые и охристые дома приобрели оттенки бразильского сада и казались продолжением цветастых платьев женщин, стоявших в низких дверных проемах.

В жаркие дни они лежали на балконах, обмахиваясь веером или скребя спину чесалками из слоновой кости. Иногда вереница невольников, сопровождаемых псами, проходила мимо, и «бразильцы» бросали на улицу цветы, крича: «Boa Viagem!»[157] – и вздыхая о больших усадьбах Баии и Пернамбуку.

Каждую субботу Дон Франсишку устраивал обед для руководителей колонии. Все они сходились во мнении, что Симбоджи мрачен, старомоден и вульгарен.

Новоприбывшие очень заботились о своем здоровье, и впервые в Уиде появился врач.

Им стал доктор Маркуш Брандау Ферраез, измученный молодой мулат, поседевший к тридцати годам. Он сбежал из Бразилии вместе с девушкой-сертанкой, с которой познакомился в маленьком городке Сеары; молодые решили уехать в Африку, когда ее братья пригрозили его убить. Теперь каждый день он спешил по вызовам с зеленым саквояжем.

Пара была бездетной и жила в двух аккуратных комнатах над аптекой, где они поставили гипсовый бюст Гиппократа и ряды синих керамических баночек с латинскими названиями лекарств; у них был попугай ара по кличке Зе Пиранья.

Донья Лусиана содержала кухню в безупречном порядке. Она лучше всех готовила мармелад из гуавы и фаршировала краба. Размалывая специи, донья мурлыкала грустные песни, и ее верхняя губа очаровательно приподнималась. Эти же песни она пела девочкой, когда ей хотелось уехать из того захолустья, куда она теперь мечтала вернуться.

Через некоторое время донья Лусиана, казалось, сморщилась от жары. Ее волосы свисали крысиными хвостиками, а лицо покрылось сыпью. Она боялась выходить на улицу, принимала скорпионов за змей и сидела в комнатах, жалобно теребя в руках распятие, до возвращения мужа.

Однажды в полдень Дон Франсишку шел домой с Тапарикой и вдруг застыл на месте. Через окно аптеки до него донеслись четкие и медленные слова песни, которая распустила узлы его памяти. Эту песню о цыганке, что ходит с ярмарки на ярмарку, пела его мать; когда донья Лусиана дошла до конца, он пропел вместе с ней две последние строчки.

Она замерла.

Он заглянул внутрь.

Она увидела глаза, сияющие из-под полей его шляпы, и после говорила всем, что встретила дьявола.

Дон Франсишку всегда был рад выпить стаканчик сладкого лайма в доме Жасинту даш Шагаша, мулата – наполовину йоруба, который работал клерком на сахарной фактории и имел прекрасную дочь по имени Веносса.

Спокойная улыбка Жасинту, его джентльменская осанка, манеры и чистые хлопковые костюмы производили на дагомейцев неизгладимое впечатление. Годы вынужденной почтительности научили его, как лучше втереться в доверие или сыграть на чувстве вины. Всякий раз говоря о работорговле, он прикладывал свои длинные костлявые пальцы к сердцу и вздыхал:

– Мои братья! О мои бедные черные братья!

Благодаря его надежности и умению считать деньги Дон Франсишку взял его к себе в помощники. Он поверял ему коммерческие тайны, которыми никогда бы не поделился со своими сыновьями, и даже отправлял с конфиденциальными поручениями к королю.

Сначала король пришел в ярость, увидев чернокожего мужчину в туфлях, но, когда Жасинту рассказал ему о бразильских браках в часовне, заявил, что ему тоже нужна христианская невеста. Вся колония была в ужасе от решения Жасинту пожертвовать собственной дочерью.

Однажды моросящим утром, покрытая густой вуалью, чтобы никто не видел ее слез, впиваясь ногтями в голубой атлас своей сумочки, Веносса даш Шагаш произнесла «да» между всхлипами; она шла к алтарю под руку с Доном Франсишку, который выступал в качестве доверенного лица своего кровного брата и был в черном сюртуке.

Почетный караул амазонок проводил ее до Абомеи, где сорок девять лет спустя офицер французской армии нашел ее, согнувшуюся в три погибели перед распятием в молитвенном экстазе.

Именно она погубила да Силву.

Через месяц после свадьбы отец Веноссы поссорился со своим работодателем, подружился с французами и открыл собственное дело по экспорту пальмового масла. Король подарил ему землю и рабов. Жасинту построил дом с белыми колоннами и заполнил его мебелью из Парижа. Вскоре, прикрываясь нефтяным бизнесом, он начал продавать рабов торговцам из Соединенных Штатов.

Дон Франсишку услышал, что его монополия разрушена, и решил, что сходит с ума. Он ворвался к семье даш Шагаш на обед и с усмешкой спросил:

– Где теперь твои черные братья?

– Я имею дело только с племенем махи, – ответил Жасинту, – они не мои соплеменники.

В своих многочисленных посланиях Дон Франсишку раз за разом пытался добиться изгнания своего соперника, но Жасинту объяснил королю истинную ценность золота и намекнул, что половина состояния да Силвы давно находится в Бразилии, что было серьезным преступлением в стране, где каждый клочок собственности принадлежал правителю.

Без предупреждения королевские сборщики налогов нагрянули в Симбоджи и изъяли все серебро и золото. Месяц спустя пароходный фрегат Западно-Африканской эскадры взял на абордаж последний балтиморский клипер: стало очевидно, что Жасинту предупредил англичан.

Женщины Симбоджи говорили: «Большое Дерево падает», ибо их хозяин внезапно состарился.

Тапарика умирал.

Его голова поникла. Кожа сморщилась, под глазами появились красные полумесяцы. В иные дни он метался, как потерявшийся ребенок, не понимая, где находится. Когда пришел его конец, Дон Франсишку не позволил ему умереть на циновке – уложил его на кровать из Гоа и держал за шелушившуюся руку на протяжении трех душных ночей.

Сквозь занавески доносился голос:

– Ты не понимать этот народ. Ты никогда его не понять.

Тапарика пытался рассказать ему про различные виды ядов и противоядий к ним. Но морская птица его души уже летела обратно на тот остров в заливе Баия, где он когда-то целовал подмышку женщины, научившей его тайнам медицины экскрементов.

Дон Франсишку похоронил его на рассвете среди цветочных клумб. Вязкий туман окутывал его горе, и он долго смотрел на испачканный грязью саван.

Из-за стены сераля до него доносились вопли женщин, но их причитания больше походили на триумфальную песнь.

Однажды утром перед завтраком появился встревоженный доктор Брандау Ферраез, чтобы сообщить о случае желтой лихорадки в «бразильском» доме, где девушка недавно принимала кубинского моряка.

В течение недели стоны и приглушенные молитвы звучали на каждой улице. Болезнь поразила сотни негров и мулатов, но оставила в покое белых. Бразильцы вывешивали на балконах пурпурные полотнища, а если выходили за дверь, то привязывали под нос губки, смоченные в уксусе. Исидору и его сводный брат Антониу разожгли костры, чтобы остановить заразу, но искры попали на крышу и сожгли несколько домов.

Десять да Силва умерли от этой болезни, и доктор стал последней ее жертвой.

Он вернулся домой после вызова к больному; щеки его впали, глаза отекли и пожелтели. Он сказал:

– Не трогайте меня! Не подходите ко мне! – и лег на кровать.

К полудню он корчился на полу, с губ его стекали струйки рвоты, черной, как кофейная гуща. Ближе к вечеру разразилась гроза. Облака были цвета грязи. Пальмы гнулись и трещали. Целый час он лежал молча, затем закричал, словно стрела пронзила его горло, и умер.

В толпе, наблюдавшей за тем, как тело выносят вперед ногами через дверь аптеки, была истеричная женщина, потерявшая всех своих детей. Как только она увидела донью Лусиану, она закричала:

– Ведьма!

Толпа разбила банки с лекарствами; на улице валялся безголовый бюст Гиппократа.

Дон Франсишку услышал шум и догадался о его причине. Через полчаса вместе с мальчиком-слугой он внес в дом тело в кровавых тряпках и уложил на постель из Гоа.

Десять дней донья Лусиана находилась между жизнью и смертью, хотя с жадностью ела все, что приносили. Но стоило ей достаточно окрепнуть, чтобы опознать своего спасителя, она тут же плотно сжала губы, и ее пришлось кормить насильно.

Всякий раз, когда он входил в комнату, она съеживалась, как ночное животное, вынесенное на солнечный свет. Прошло несколько недель, прежде чем она привыкла к его присутствию. И вдруг в одночасье человек, который был дьяволом, превратился для нее в ангела-хранителя.

Он старался не прикасаться к ней, даже к ее одежде. И все же они, каждый по-своему несчастный, утешались обществом друг друга и не могли смириться с разлукой.

Он позволил ей остаться в Симбоджи. Она спала на кровати, он – в соседней комнате на одном из палисандровых диванов. Он замуровал дверь в сераль, они оставались дома и ни с кем не видались.

Они жили как муж и жена, давшие обет целомудрия. Донья Лусиана соорудила алтарный стол и поставила вазы с белыми цветами по обе стороны от молельни с Тайной вечерей. Она заботилась о том, чтобы свеча всегда горела, и обещала спасти его душу.

Донья Лусиана читала из Нового Завета истории о прощении Христом грешников; солнечные лучи падали на ее вдовьи локоны и шиньон из льняных волос. На белой шее, на бархатной ленте висел медальон с локонами ее мужа.

Дон Франсишку слушал, а Зе Пиранья сидел у него на плече и тыкал клювом в ухо; когда у попугая вылезали перья, да Силва гладил его по голове и тихонько говорил:

– Бедная птичка! Он хочет вернуться домой.

В сезон дождей приступы ревматизма усиливались, и он неделями не мог пошевелиться. Донья Лусиана прикладывала горячие компрессы к его позвоночнику; она знала множество лекарств, но потеряла всё во время пожара в аптеке.

Женщины Симбоджи ненавидели соперницу. Даже в сезон дождей Жижибу стучала в дверь, требуя, чтобы ее впустили. Она устроила такой скандал, что Дону Франсишку пришлось послать за Исидору, который успокоил мать и впервые заслужил благодарность отца.

Из всех своих детей он любил только двух сестер-близнецов от умершей женщины-мулатки. Их звали Умбелина и Леокадия, они росли красавицами.

Донья Лусиана сказала:

– Пусть приходят и живут с нами. Близнецы приносят удачу, – и подарила им материнскую любовь.

Она сшила им белые платья с оборками, повязала в волосы атласные ленты; научила вышивать свои инициалы на носовых платках. Вместе они сделали изображение Девы Марии, используя выпавшие перья Зе Пираньи: для мантии – из крыльев, для нимба – с груди. Часто они устраивали пикники в китайском павильоне в Зомаи, где распевали песни бандейрантов. А как визжали девочки, когда отец рассказывал историю о гоблине с волосатыми руками!

На одном из таких пикников донья Лусиана спросила, не думает ли он когда-нибудь вернуться в Бразилию.

– Если на то будет воля Божья, – ответил он. – Я бы все отдал, чтобы умереть на родине.

С того дня она не могла думать ни о чем другом. Она размышляла, как проскользнуть мимо королевских стражников, которые следили за ними днем и ночью. Но Дон Франсишку, человек действия, оказался теперь к действию неспособным. Он прижимал кулаки к вискам и говорил:

– Но как? Как? Как?

Но она знала, что выход должен быть.

Он все еще владел недвижимостью в Бразилии – сигарной фабрикой в Марагожипе, ранчо, лесопилкой и несколькими городскими домами, которые его агент купил в качестве инвестиции, когда цены на рабов выросли. Не без тревоги он написал Жозе де Параизу с просьбой купить дом в Баии, в котором он мог бы жить в старости, умоляя сохранить это в тайне.

Шесть месяцев спустя вместе с копией документов на право собственности на дом номер 1 по Беку-ду-Корту в Барре пришло грубо намалеванное полотно, все еще пахнущее скипидаром; на полотне была изображена розовая вилла в саду, спускающемся к морю.

Донья Лусиана захлопала в ладоши, когда они разворачивали картину, и спросила, что это за загогулины в небе.

– Птицы, – ответил он.

В первой половине письма Параизу перечислял мебель и имена домашних рабов; плохие новости он приберег под конец.

По недосмотру барона Параибы гражданство Дона Франсишку было утрачено.

Губернатор Баии отклонил его прошение о паспорте. Теперь работорговля стала уголовным преступлением: его арестуют в ту же минуту, как он высадится в Бразилии.

И все же, продолжал Параизу, возможно, для беспокойства нет причин: пожертвование на благотворительность наверняка решит все проблемы. Прошел еще один год. Когда Jornal da Bahia[158] сообщил об открытии нового госпиталя для моряков, Дон Франсишку, прочитав текст обращения барона Параибы, узнал, что его имя среди благотворителей даже не упоминалось.

Донья Лусиана отправляла письма губернатору, барону и самому императору; если все это не сработает, они собирались отправиться в Рим и представить дело на рассмотрение апостольского нунция.

В воображении она рисовала большую золотую церковь, хоры, ангелов и солнечный свет, косо падающий на алтарь. Запах ладана уже щекотал ее ноздри. Затем фигура в сияющих белизной одеждах вставала со своего трона, поднимала руку в благословении и говорила:

– Воспрянь, Франсишку! Возродись телом нашего Спасителя!

Они продолжали ждать новостей, но их не было.

Умбелина и Леокадия боялись выходить из дома. Их единокровные братья насмехались над ними, прижимали к стене и шептали на ухо, что их разыскивает король, чтобы забрать в свой гарем. Отец боялся за их безопасность. Он твердо приказал донье Лусиане отвезти девочек в их дом в Баию, где она будет ходатайствовать о его помиловании, а он однажды присоединится к ним.

Да Силвы были вне себя от счастья, когда смотрели ей в спину: отъезд доньи Лусианы стал причиной для ликования. Но, увидев корабль, качающийся на волнах, и слезы в его глазах, она обняла Дона Франсишку за шею и сказала:

– Нет. Я не могу уехать.

Заходящее солнце окрасило волны в молочно-золотистый зеленый цвет. Каноэ напоминали гигантских черных сороконожек, когда крумены спускали их вниз по крутому откосу пляжа. Дон Франсишку мягко высвободился из объятий плачущих девочек и подвел их к кромке воды. Он дал капитану записку для барона Параибы, вручая близняшек его заботе. Клочья пены упали на черное платье из тафты доньи Лусианы. Они стояли рука об руку на песке, наблюдая, как тонкие коричневые ручки машут им с гребня волны и пропадают вдали.

В ту ночь она приняла любовь старика.

Два месяца спустя она упала в обморок и почувствовала боль в животе. Только когда тот начал расти, она поверила в то, что ей с самого начала подсказывали инстинкты: донья Лусиана всегда считала себя бесплодной.

Беременность была тяжелой и опасной для женщины сорока лет. Тем не менее после мучительной борьбы 21 января 1854 года она родила дочь. Ребенок оказался болезненным: его крестили прямо в спальне на случай, если девочка не выживет.

Но Эужения да Силва цеплялась за жизнь и жадно брала грудь кормилицы, в то время как ее матери в бреду виделось, что она падает в глубокую скользкую яму.

Наконец из Бразилии пришло прощение – лист бумаги, подписанный самим императором, где признавались «многолетнее усердие и полезная служба лейтенанта да Силвы в форте Сан-Жуан-Батишта-де-Ажуда». В первом порыве волнения они сначала не поняли содержания сопровождающего письма Параизу, в котором перечислялись его долги перед Banco Coutinho[159]; в письме также рассказывалось о крахе сигарной фабрики, о болезни, которая убила скот, оползне и решении Баииского торгового общества объявить его банкротом.

Он сказал:

– Они ограбили меня, – и выронил лист бумаги.

Он написал в последний раз барону Параибы:

Пожалуйста, мой дорогой друг, имейте терпение. Я бы отдал Вам все, чем владею в Баии. Но что скажут люди? Они отвернутся от меня, если узнают, что у меня ничего нет. Они скажут, что я больше не могу рассчитывать на Вас, моего самого верного друга и защитника на протяжении всех этих лет. Я прошу Вас, я умоляю Вас не продавать мою мебель и моих рабов, но сдать дом в аренду, чтобы жизнь моя не подвергалась осуждению. И умоляю Вас позаботиться о моих дочерях…

Барон не ответил на это письмо. Его банк конфисковал собственность да Силвы за долги. Приставы вывезли мебель, а дом и рабов продали без объявления на публичных торгах.

Один из участников аукциона, сеньор Рикарду Параизу, брат его агента, открыл в доме учебное заведение для девочек.

Но Умбелина и Леокадия не посещали занятия ни в этой школе, ни в какой-либо другой. Они не жили в доме Коутиньу, даже в качестве слуг. Вместо этого их отправили к известной личности по имени Маэ Андрешинью, которая обучила их известному ремеслу, практикуемому на булыжных мостовых Пелуриньу.

– Проститутки? – завыл их отец, когда некий капитан сообщил ему эту новость. – Проститутки? Мои дорогие дочери? Проститутки?

Он ударил кулаками об стол, смотрел, как белеют костяшки его пальцев, и захлебывался рыданиями.

В ночь на 15 февраля 1855 года, переодевшись в карнавальные костюмы и надев маски, Дон Франсишку и донья Лусиана попытались вместе с дочерью пробраться на борт бразильского судна. Ночь была облачной, но луна выглянула, как раз когда они пересекали лагуну, и часовые вернули их обратно, как пленников, в Симбоджи.

Дона Франсишку лишили состояния и привилегий, хотя и разрешили остаться жить в поместье, где в комнатах не было ничего, кроме кровати. Он был кровным братом короля: тронуть хоть волос на его голове считалось преступлением, но даже собственные сыновья говорили о нем в прошедшем времени.

В жаркие дни он лежал в тени мангового дерева и позволял маленькой Эужении забираться по его животу и дергать за бороду. Глаза Дона Франсишку были слабы, руки, покрытые сетью серых вен, казались слишком тяжелыми.

Он растирал между пальцами лепестки роз или зарывался лицом в цветок гибискуса. Если мимо проходил старый садовник, Дон Франсишку открывал рот, чтобы отдать приказ, но не мог произнести ни слова. В другие дни он слышал завывание прибоя и бился головой о стену. По ночам ему чудились ряды налитых кровью глаз, которые смотрели на него из темноты.

Иногда Дон Франсишку лежал под деревом до рассвета – улитки оставляли серебристые следы на его ногах. На клочках бумаги он выводил бессвязные пророчества; Исидору заставлял своих слуг собирать их на случай, если те содержат информацию о его собственности в Бразилии:

В 1860 году терновник принесет плоды, но к тому времени мало останется тел, у которых будут головы… В 1870 году для всех шляп не хватит голов… В 1880 году рабы продадут своих хозяев и купят крылья… В 1890 году император пошлет корабль за своим другом, но море покраснеет, а небо превратится в грязь. И прольется дождь из звезд, и корабль затонет… В 1900 году Священный Дом Рима рухнет, и трупы заполнят улицы Баии и Иерусалима…

Донья Лусиана была больна и ничем не могла ему помочь.

Она ощущала горький привкус во рту; ее мучили такие ужасные головные боли, что ей казалось – ее череп вот-вот треснет по швам.

Донья Лусиана говорила:

– Это ничего. Должно быть, всему виной тучи. Только бы тучи ушли.

Она пыталась улыбнуться, но от этого ей делалось только больнее.

Ее кожа начала шелушиться, покрываясь влажными пятнами с румяной корочкой. Затем онемели пальцы ног, а пальцы рук и следы на коже почернели.

Она едва могла дышать. Почти без сознания, с расширенными зрачками, задыхаясь, она обращалась к кормилице Эужении:

– Вымой мне руки! Смотри! Смотри! Эти пятна пожирают мои руки!

В другое время, в приступах какой-то эйфории, она цеплялась за столбики кровати, обнажала десны и во весь голос пела: «Аллилуйя!»

Однажды утром Дон Франсишку увидел, как изо рта у нее тянутся нити темно-зеленой слизи. Смутно он вспомнил предсмертные слова Тапарики и пробормотал:

– Это яд…

Она сказала:

– Я очень устала, – и впала в кому.

Дон Франсишку вцепился в тело, но могильщики оторвали его, и тогда он захлопал руками и закаркал, словно раненая птица.

Он так и не увидел торжествующую улыбку на сияющем лице Жижибу, поскольку убежал в тростниковые заросли и пропал на много дней. Поисковые отряды не смогли его найти. Однажды, возвращаясь домой со своего ямсового поля, какой-то мужчина заметил что-то синее в подлеске. Раздвинув ветки, он увидел фигуру со спутанными волосами, стоящую на четвереньках с большой птицей на плече.

Зе Пиранья укусил Исидору за руку, когда тот со слугами явился за хозяином. Они одолели старика и приковали цепью к дереву рядом с китайским павильоном в Зомаи. Позже, когда его ярость прошла, они позволили ему свободно бродить по городу.

Он ковылял по Симбоджи, крича:

– Мои дочери! Что они сделали с моими любимыми дочерями?

Женщины спрятали маленькую Эужению, чтобы та не видела своего отца.

Одна из них дала ей деревянную куклу, и та укладывала ее спать на закате, заворачивала в шарф, гладила белый мех, прилипший к ее подбородку, и шептала:

– Спи, папа! Спи!

В лохмотьях, болтавшихся на худом теле, Дон Франсишку слонялся вокруг фетиша Легбы. Когда никто не видел, он воровал ракушки каури, оставленные в качестве подношений, и покупал себе немного еды. Он никогда не ел стряпню Жижибу из страха, что она отравлена.

Он разговаривал с волнами на пляже. Один раз даже кинулся в воду, но волны отбросили его назад; его нашли искусанного песчаными мошками, по телу ползали крабы.

Однажды, задыхаясь от жажды, он смотрел, как к нему приближается король, в улыбке обнажая щель между передними зубами. Король снова был молод и одет в свой розовый охотничий костюм. Он положил прохладную руку на лоб своего старого друга и открыл флягу с водой.

Дон Франсишку протянул к фляге руки, проснулся и увидел черную свинью, обнюхивающую пальцы на его ногах.

Восьмого марта 1857 года был раскаленный добела день, ветер поднимал на улице клубы пыли. Одетые в свои лучшие черные сюртуки, Исидору да Силва и его братья устроили прием, чтобы поблагодарить Жасинту даш Шагаша за то, что тот уладил все их проблемы с королем.

Волоча левую ногу, Дон Франсишку прошел через бразильский квартал, окруженный толпой мальчишек, скандирующих: «Bom Dia, Yovo! Yovo, Bom Dia!» – и проводящих рукой по горлу.

Его коленные чашечки были покрыты струпьями.

Он миновал гипсового слона у центральных ворот, дохромал до гостиной, где на столе нетронутыми лежали некоторые из его швейцарских музыкальных шкатулок. Он заводил их одну за другой, пока комната не наполнилась беспорядочными звуками.

Дверь, ведущая в столовую, открылась, и перед ним предстали его сыновья. Он вгляделся в лица, заполнившие дверной проем. У некоторых были заткнуты салфетки за воротники. Жасинту извинился и выскользнул прочь.

Старик плакал. Слезы текли по складкам его щек, впитываясь в засохшую в бороде грязь. Он открыл рот, чтобы заговорить, нижняя губа отвисла, а музыка кружилась, кружилась у него в голове, пока он, шатаясь, выходил из комнаты, навстречу свету, пыли, ястребам, тьме и ничто.