Франсишку высадился в Уиде между двумя и тремя часами пасмурного майского дня, который пах мангровым деревом и мертвой рыбой. Вдоль берега, насколько хватало взгляда, простиралась полоса белой пены. В глубине росли высокие серые деревья, которые издалека можно было принять за водопады. Он оказался единственным пассажиром в каноэ: команда знала, что от королевства Дагомеи лучше держаться подальше.

В начале плавания он смотрел на новую стихию с невинным благоговением сухопутного жителя. Он видел олуш. Видел стаи медуз, ленты водорослей, радужные переливы на спинах пеламид и альбакоров. Видел бледное фосфоресцирующее пламя, струящееся в ночи.

Затем корабль вошел в субтропические широты, паруса повисли, акульи плавники закружились в маслянистом море, и все потеряли самообладание – помощник капитана раздробил матросу зубы свайкой.

В день, когда они заметили африканское побережье, на палубу обрушился красный ливень, а в такелаж забилась саранча. В свою последнюю ночь на борту Франсишку Мануэл проснулся весь в блевотине: корабль едва избежал смерча, который потом засыпал берег мертвой рыбой.

Он отмахнулся от круменов, которые хотели помочь ему выбраться из каноэ. Отказался от протянутой руки жреца-фетишиста. Не позволил носильщикам перенести себя через лагуну и, испачканный до бедер черной жижей, зашагал вверх по дороге к дереву капитанов[141].

В тени дряхлого фикуса его ждали приближенные Йовогана, дагомейского министра работорговли. На ломберном столе с истертым сукном были расставлены графины с кларетом, мадерой, ромом и дистиллированным пальмовым вином.

Они произносили тосты, он пил, а солдаты стреляли в воздух из мушкетов. Царский евнух с серебряными локонами на висках, склонив голову, спросил, какие подарки он привез из Бразилии, и ужаснулся, получив ответ:

– Никаких!

Затем последовал шумный разговор, и все казались вполне дружелюбными, но когда Франсишку добрался до форта, то обнаружил, что тот лежит в руинах.

Флагшток был сломан, королевский герб изуродован. Почерневшие от дыма стены лишены крыши. Ставни сорваны с петель, пушки сдернуты с мест и утоплены в развалинах.

Когда он вошел на двор, в небо поднялись стервятники. Свинья объедала кожу с плода хлебного дерева. Собака мочилась у ствола и выла.

Из дверей часовни вывалился человек с изрытым оспинами лицом в кивере тамбурмажора и лохмотьях, напоминающих остатки турецкого ковра. Мужчина моргнул, глядя на вновь прибывшего, затем, скривив губы и обнажив желтые зубы, прокричал:

– Хвала Матери Иисуса Христа и всем святым! – и бросился к Франсишку, чтобы прикоснуться к нему и убедиться, что тот настоящий.

Тамбур Тапарика был единственным выжившим из гарнизона.

Вольноотпущенник из племени йоруба, вступивший в Первый полк черного ополчения, он рассказал свою печальную историю на плантаторском португальском: губернатор умер от лихорадки, лейтенант – в боях на побережье, и король разрешил своим солдатам разграбить форт.

Они украли колокола, вырезали глаза портрету принца-регента, откупорили бочки с ромом, изнасиловали кадета и отконвоировали пленников в Абомею – их головы, насколько он знал, теперь висели на дворцовой стене.

Считая, что ему известно, где зарыты сокровища, дагомейцы запустили муравьев на грудь Тамбуру, насыпали под его веки перца и прижгли язык кончиком раскаленного мачете. Они уже собирались приступить к самому страшному, но в этот момент кто-то решил обследовать пороховой погреб с зажженным факелом. Из-под обломков извлекли семь тел, а его оставили в покое.

В последних лучах солнца он провел своего спасителя по саду; повсюду виднелись насыпи красной земли, на каждой установлен грубый деревянный крест. Затем они забаррикадировали ворота пальмовыми стволами.

Франсишку Мануэл подвесил гамак и устроился в нем под муслиновой сеткой, слушая симфонию лягушек и комаров. Он мог себя поздравить: впервые за сорок семь дней он качался в собственном, а не в корабельном ритме.

В семь утра пришел гонец от Йовогана с приказом бразильцу немедленно явиться к королю.

Тапарика покачал головой.

– Король хотеть оружие, – сказал он. – Йовоган приходить к тебе сам.

В это время королевство переживало один из очередных мятежей. Людям надоели кощунственные действия короля. Он не смог оросить кровью могилы своих предков. Он был трусом и пьяницей. Продовольствия не хватало, у армии не было боеприпасов, а с востока грозился вторгнуться Алафин из Ойо.

Гонец выкрикнул оскорбления и ушел, но потом вернулся, чтобы предупредить об официальном визите.

Сначала они увидели мушкетный дым; затем показался Йовоган, хрупкий восьмидесятилетний старик, прибывший в форт в костюме из розового атласа верхом на изголодавшейся серой кляче, окруженный со всех сторон слугами: один вел животное за недоуздок из травы, другой вертел в руках голубой зонтик. За ними следовала шумная свита.

Шел дождь. Мальчишки плелись рядом, неся портсигар старика, его табурет, ломберный столик и графины. Заехав в ворота, старик подал знак, что хочет сойти; конюх поднял его с седла, удобно усадил на земле и снял с его головы черный шотландский берет.

Йовоган щелкнул пальцами в знак приветствия, затем предложил выпить пальмового вина за здоровье своего короля и голландский джин – за здоровье королевы Португалии. Сам пить он не стал, а вылил содержимое обоих бокалов в зияющий рот одного из своих прислужников.

Допрос начался на ломаном португальском. Лицо Йовогана посерело, когда он выразил неудовольствие по поводу отсутствия подарков.

А как же баркентина с шелком? А как же карета и лошади? Трубы? Серебряное охотничье ружье?

– Никаких подарков, – сказал Франсишку Мануэл.

– Даже борзых?

– Даже борзых.

Подарков не будет, пока король не освободит заключенных, не отремонтирует форт и не возобновит продажу рабов.

Сначала всех охватило замешательство, затем гнев. Один мужчина крикнул: «Смерть белым!» амазонка покрутила мачете вокруг указательного пальца и приставила лезвие к лицу бразильца.

Но когда Йовоган поднял руку, толпа с шумом расступилась.

В тот же день во время сиесты Франсишку Мануэла разбудил шум ударов и криков. Взглянув на северный бастион, он увидел толпу голых мужчин, которые несли связки тростника, досок, корзины с устричными раковинами и ведра с водой: Йовоган послал партию пленников, чтобы возместить ущерб.

Лейтенант да Силва включился в работу и трудился на жаре, которая большинство белых загнала бы либо в гамак, либо в могилу. Даже в знойные послеполуденные часы, когда солнце высасывало краски из земли и листьев, он раздевался по пояс, отдавал приказы и сам взваливал на плечи самые тяжелые грузы.

Чернокожие были поражены видом белого человека за работой.

Они чинили соломенные крыши, белили стены, выгребали навоз из цистерны. Пушки снова заблестели от ваксы и пальмового масла. Проплывающие мимо корабли вновь могли видеть «пять щитов» Брагансов[142] – знак того, что в форте Святого Иоанна Крестителя имеются рабы на продажу.

Первую партию составили преступники, осужденные за кражу королевских пальмовых орехов и приговоренные питаться ими до тех пор, пока не лопнут: никто из осужденных не выглядел недовольным тем, что покинет Дагомею.

Прибыли новые работорговые суда: «Митридат», «Риносеронте», «Фратернидад» и «Бон Жезуш», которые привезли мушкеты, ром, табак, шелка и хлопок.

Алафин из Ойо отменил вторжение. Король вступил в войну с беззащитными плантаторами, которые выращивали пшеницу в горах Махи, и за два года Франсишку Мануэл отправил в Баию не менее сорока пяти грузов рабов.

У Жуакина Коутиньу хватило ума предложить ему место в синдикате.

Да Силва занялся торговлей так, словно никогда не делал ничего другого. Всегда считавший себя вольным странником, теперь он стал патриотом и частным собственником. От своего начальства в Баие он не дождался ни слова поздравлений. Но он верил, что его призвание – начинить черными мускулами рудники и плантации своей родины; и за это он получит награду.

Франсишку Мануэл упорствовал в этой иллюзии с упрямством неофита. Часто бессонными ночами он лежал и слушал стоны и лязг в загонах для рабов, вспоминая сладкое пение в часовне Тапуитаперы, пока не засыпал с чистой совестью.

Он жил в комнатах губернатора. Он восстановил часовню и выписал португальского падре, чтобы тот читал мессу перед началом каждого плавания.

В качестве мажордома форта Тапарика облачался в зеленый сюртук, матросские штаны из белого холста и черную треуголку с кокардой из перьев попугая. Всякий раз, когда они проезжали через город, он шагал впереди носильщиков, звеня железным колокольчиком и крича: «Ago! Ago!» – чтобы расчистить дорогу.

Тапарика спал на циновке возле комнаты хозяина. Он готовил и пробовал его еду, следил за напитками и опорожнял ведро. Он находил ему наложниц, доставал афродизиаки, когда погода была особенно влажной, и настоятельно советовал не заводить постоянных связей.

Франсишку Мануэл пользовался одной девушкой ночь или две, а затем отправлял ее домой с подарком для семьи.

Его прибыль и репутация честного дельца приводили в изумление ветеранов торговли. Однажды капитан Педро Висенте попросил у него корабль с рабами, не имея ни денег, ни товаров для оплаты. Он поклялся вернуться, но растратил вырученные средства в Баие и так и не объявился. Через некоторое время, узнав, что этот человек находится в Лагосе с непригодным для плавания кораблем и мятежной командой, да Силва послал туда слугу с сообщением: «Отправляйтесь в Уиду, я помогу вам с ремонтом. Никто не может обмануть меня дважды».

Не менее прямолинейным он был и в отношениях с королем.

Эти два человека никогда не встречались: табу запрещало дагомейским монархам смотреть на море. Но если королю требовались двенадцать золоченых стульев, их присылали. Если ему нужны были двадцать шляп с плюмажем, их находили. Однажды доставили даже борзых, специально привезенных из Англии, – правда, по дороге в Абомею их покусала бешеная сука.

Каждый месяц Франсишку Мануэлу приходило приглашение посетить столицу. Он перечитывал очередное письмо и вежливо отказывался – уже на первом из них писец-португалец короля написал на полях предупреждение:

Я, Антониу Масиэл, шестнадцать лет был пленником этого жестокого короля и ни разу не встречал своего соотечественника…

Король вступил в войну в январе, а в конце марта в Уиду начали прибывать узники в цепях.

Пленники не могли говорить от страха и истощения. У них на глазах сжигали их дома и убивали вождей. Железные ошейники стягивали им шеи. Спины были покрыты пурпурными рубцами, а когда они видели корабли белых людей, то полагали, что их собираются съесть.

Бездумная жестокость дагомейцев оскорбляла да Силву. Он то и дело жаловался Йовогану, что стражники портят ценное имущество, но старик вздыхал и говорил:

– Таков обычай.

По прибытии в форт рабов размещали в длинном сарае, крытом сухими листьями и огороженном частоколом из заостренных кольев. Каждый раб был прикован к железной цепи, которая тянулась по всей длине строения. Крыша была ниже пояса человека, но когда покупатели заглядывали внутрь, то во тьме различали только глаза.

Каждое утро после Angelus[143] их кормили из котла просяной кашей и водили в лагуну, где они мылись и танцевали, чтобы поддерживать форму.

Тапарика лечил больных и успокаивал их страхи: на дюжине диалектов он рассказывал об их будущей стране, где каждый может танцевать когда хочет, а сигары растут на деревьях. Он научил своего хозяина распознавать различные племена по их ритуальным шрамам. Тапарика мог определить возраст любого человека по состоянию его десен, а если сомневался – проводил языком по щекам, чтобы проверить упругость щетины.

Погрузка происходила в вечерней прохладе, когда море стихало; из года в год повторялась одна и та же сцена: корабль, волны, черные каноэ, чернокожие мужчины без набедренных повязок и тавро для рабов, которое накаляли на кострах из пла́вника.

Франсишку Мануэл предпочитал сам наносить клейма, предварительно окунув раскаленное железо в пальмовое масло, чтобы не прилипало к телу.

У самой воды цепи снимали, чтобы один человек, случайно упав, не утянул за собой остальных. Лишь изредка, в последней попытке вырваться на свободу, кто-то бросался к волнорезам; и если потом его разорванное акулами тело выносило на берег, Тапарика хоронил его в дюнах, вздыхая:

– Ignorantes![144]

Прошло пять лет – жары, туманов, дождей. Британцы перестали признавать Уиду рабовладельческим портом. Когда фрегат Западно-Африканской эскадры взял на абордаж бриг «Борболета», дрейфовавший около Уиды с пятью сотнями рабов на борту, да Силва, наблюдая за боем в подзорную трубу, сказал:

– Хоть что-то произошло.

Часто бразильским капитанам приходилось ждать неделями, прежде чем погода наладится, но хозяин не жалел средств, чтобы развлечь их. Его столовая была освещена множеством серебряных канделябров; за каждым стулом стояла девушка-служанка, обнаженная до пояса, с белой салфеткой, сложенной на руке. Иногда кто-нибудь из пьяных кричал:

– Что это за женщины? – и да Силва, опустив взгляд на стол, отвечал:

– Наши будущие убийцы.

Вид белых людей в тропиках вызывал у него отвращение. Как он ненавидел их пустой смех! Когда их бородатые лица растворялись в облаках сигарного дыма, он находил предлог, чтобы ускользнуть и побыть одному.

По четвергам он надевал полковую форму и шел обедать к Йовогану в открытый двор с застывшими фресками из охристых хамелеонов.

Старик был настолько стар, что помнил груды черепов, выставленные в честь дагомейского завоевания Уиды в 1741 году; чтобы развлечь гостя, он напевал песенку о том, как хорошо использовать голову мертвого короля в качестве ступки:

Старику так понравился его белый друг, что он привел его к себе в спальню, чтобы показать свой мушкетон и девять четок из человеческих коренных зубов – сувениры кровожадной юности. Но не меньше любил он и европейские подарки: фарфоровый чайник из Бранденбурга или подставку для кружек, подаренную Королевской африканской компанией, – они напоминали ему о тех временах, когда на здешнем рейде стояли корабли всех стран.

Йовоган вздрагивал при одном упоминании имени короля. Однажды он распаковал гравюру в рамке с изображением гильотины на площади Согласия – прощальный подарок гражданского губернатора Деньо перед отъездом во Францию. Идея публичной казни короля поразила старика с силой откровения. Деньо объяснил, что тиран теряет право на жизнь, и, хотя старик так и не понял логики этого аргумента, для него это было потрясающее событие.

Да Силва постоянно мечтал о Баие. Всякий раз, когда отплывал корабль, он смотрел, как исчезают в ночи реи, потом раскуривал трубку на веранде и погружался в мечты о будущем: у него будет свой дом, вид на море, внуки и фонтан, журчащий в саду. Но потом мираж исчезал. Звук барабанов давил на виски, и у него возникало предчувствие, что он никогда не выберется из Африки.

Он никому не рассказывал о своих страхах. Чтобы убедить себя в том, что они нереальны, он писал письма Жуакину Коутиньу, по ночам, с красными глазами, разрывая лист за листом в попытке выразить себя:

Эти люди, должно быть, самые большие воры в мире. Я бы жил на любом другом континенте, кроме этого. В ледяных или снежных землях, где угодно, лишь бы подальше от их тарабарщины…

Или:

Я не в силах описать свое кретинское существование. Как одиноко жить без семьи и друзей. Возможно, в следующем году я вернусь и женюсь…

Он молил о новостях, о любых мелочах, чтобы его воспоминания о Бразилии не померкли, но ответы Жуакина были неизменно холодными и коммерческими:

Сегодня я получил Ваш груз, прибывший на бриге «Легитимо Африкано», из 230 единиц (144 муж. и 86 жен.), а также 41 500 орехов колы (женск.). С сожалением сообщаю о потерях груза в одну треть из-за вспышки дизентерии. Хотелось бы узнать Ваше мнение о том, почему женщины переносят ее гораздо лучше мужчин. Тем временем вышеперечисленный товар будет продан по максимально возможной цене, а ваша доля возвращена в виде кремневых ружей, табака и железа…

Почему, писал в ответ его партнер, его не назначат губернатором форта? Как он жаждал получить хоть слово о том, что там, на родине, знают о его существовании!

Мое поведение, уверяю Вас, безупречно.

Офицеры о нем не забыли. Но поскольку они извлекали личную выгоду из его деятельности, о публичном признании его заслуг не могло быть и речи.

На официальном уровне форт Уиды перестал существовать.

Постепенно Африка захлестнула его и затянула в себя. Возможно, от одиночества, возможно, отчаявшись бороться с климатом, он перенял привычки туземцев.

Он носил длинные панталоны вместо бриджей, которые вызывали колючий жар в паху. Носил амулеты против злого глаза. Тапарика научил его шаркать ногами возле фаллоса Папы Легбы[145], и они вместе ходили к прорицателям.

Им овладел страх болезней. Поскольку его слуга знал секретные рецепты лекарств из экскрементов и заслужил его доверие, ему ничего не оставалось, кроме как глотать собственную мочу при болях в печени и мочу с ямсом при малярии; а когда у него болело горло, он читал молитву святому Себастьяну и добавлял в кофе птичий помет.

Иногда по вечерам они ходили в храм Питона, чтобы посмотреть, как послушники вонзают зубы в шеи жертвенных козлов. Зрители визжали от смеха, а мальчишки кувыркались друг у друга на спине и имитировали содомию. Когда сверкали молнии, почитатели бога-громовержца топорщили плечи, падали в корчах и задирали ягодицы к небу.

Он так и не понял, что влекло его к этим таинствам. Кровь? Бог? Запах пота или мокрые сверкающие тела? Он был бессилен побороть свою зависимость и, осознав, что Африка – его судьба, взял себе африканскую невесту.

Ее звали Жижибу.

Ей было шестнадцать лет.

Дехуэ, ее отец, был главой круменов, мечтающим о белом зяте. Он четыре раза приезжал в форт, чтобы предложить очередную дочь в жены. Когда ему отказали в четвертый раз, он пригрозил забастовкой: по словам Йовогана, отказываться от предложения жены – самое большое оскорбление.

Однажды декабрьским вечером Дехуэ пришел снова, на этот раз с музыкантами и фигурой, закутанной в белую ткань. В городе царила тишина, если не считать шума от волнорезов. В зеленом воздухе носились стрижи. Девушка прошла мимо зрителей и сорвала с себя вуаль.

У нее были совиные глаза, пухлый рот и розовые ногти – словно порхающие мотыльки на кончиках пальцев. В ушах блестели золотые обручи. Ее шея представляла собой идеальный цилиндр. Ноги сверкали, как металлические прутья, торс, облаченный в набедренную повязку цвета индиго, был твердым и в то же время гибким, как на шарнирах. Ее плечи вздрогнули при первых раскатах барабанов. Затем она закружилась. Сделала пируэт. Выпрямилась. Ее руки колебали воздух, ноги взбивали пыль. Пот лился с ее грудей, мускусный парфюм обдувал лицо бразильца: она ни разу не оторвала от него взгляда.

Барабанщики остановились.

Она стояла перед ним на цыпочках, покачивая бедрами и томно высунув язык. Ее руки манили. Она согнула колени. Затем выгнула позвоночник дугой и отклонилась назад, пока затылок не коснулся земли.

Франсишку Мануэл поймал взгляд ее отца и кивнул.

Тапарика заскрипел зубами от ужаса, сказал:

– Ты не знаешь этого народа, – и угрюмо удалился.

Да Силва решил, что он просто ревнует, и стал готовиться к свадьбе.

В полночь он покинул девушку, тяжело дышащую, за занавесками, а сам вышел и бросил красную тряпку в толпу ее родственников, которые выпили гораздо больше рома, чем он рассчитывал.

Утром Тапарика молился, чтобы то была кровь с исцарапанного лица хозяина, но его надежды рухнули, когда он услышал смешки матери невесты, осматривавшей их «ночную работу».

Что касается Франсишку Мануэла, то он приветствовал перемены. Юго-западный угол форта теперь оглашался звоном ступок и шумным весельем женщин. Ему нравились перченые каши Жижибу. Нравилось выкручивать язык, произнося диссонирующие слоги наречия фон. А когда он любил ее, она терлась своими мозолистыми пятками, сначала одной, потом другой, о впадину внизу его позвоночника.

Она поджимала губы, если он пытался их поцеловать. Ноздри ее трепетали от удовольствия при виде очередного подарка. Она лебезила перед ним, выпрашивая новую бандану из кантонского шелка: что глаз ее видел, то пальцы хватали. Как-то раз в четверг он подарил ей голландское зеркало, и она смотрела на себя, запрокидывая голову то в одну, то в другую сторону, до самой субботы, пока не уронила его на пол и не разбила на дрожащие осколки.

Ее живот раздулся, и она родила мальчика цвета розового коралла. Они назвали ребенка Исидору; повитухи закопали его пуповину под корнями баобаба.

Рождение наследника мужского пола стало для ее родственников сигналом к переезду. Не проходило и дня, чтобы какой-нибудь новый кузен не требовал пропитания. Жижибу украла ключ от винного погреба и отдала его своим братьям. Франсишку попросил ее остановить их, но она сказала:

– Кража у белого человека – это не кража.

Когда он пожаловался Йовогану, старик мечтательно посмотрел на хамелеонов и сказал:

– Таков их обычай.

Однажды поздно вечером они услышали вой, доносящийся из дома Йовогана. Тот умер в бреду, тело его распухло и позеленело. Тапарика знал точно, из какого кактуса был получен отравивший его яд; он сказал, что яд «не имеет вкуса», и умолял хозяина бежать на борт бразильского брига, стоящего на рейде.

Но Франсишку Мануэл не желал расставаться со своим имуществом.

Надвигались плохие дни: у короля начались неприятности, и виной тому были иностранцы.

На место Йовогана был назначен командир бригады воинов-атчей, короткошеий спесивец, который при первой же встрече заставил бразильца ждать пять часов на солнце без шляпы. Когда его попросили вернуть долг короля, он сложил руки и сказал:

– Дагомейцы никогда не продают рабов белым людям.

Через месяц вокруг загона для рабов ковыляли лишь несколько калек. Люди захлопывали двери перед лицом да Силвы. Мальчишки перебегали ему дорогу с криками: «Дорога закрыта для белых!» Чиновники заставляли его платить пошлину за проезд к пляжу и еще большую – за возвращение. Однажды утром на алтаре часовни появился безголовый черный петух.

Жизнь здесь, – писал он своему партнеру, – совсем не та, что была год назад, когда удовольствия доставались нам бесплатно и мы хорошо зарабатывали. Мы подвергаемся самым унизительным обыскам, а чернокожие полны зависти и ненависти к белым. Кроме того, наш друг король Дагомеи превратился в разбойника. Он покупает, но не платит. Он должен мне за винтовки «Аталанте» и за весь груз «Флор да Баия». За девять месяцев он не прислал на побережье ни одного пленника. Я не знаю, что мне делать. Может быть, мне следует перебраться в Бадагри и торговать с королем Ойо? Мой человек Фернандиньу расскажет вам все, ведь он стал одной из жертв…

Но Фернандиньу не попал на борт с письмом. Таможенники отобрали у него все, чем он владел, прежде чем разрешили подняться на борт. А через десять дней – именно столько времени потребовалось для расшифровки почерка – отряд солдат арестовал Франсишку Мануэла и приволок его к новому йовогану.

Дождь лил весь день; по всему городу голые мужчины мыли друг друга в багровых лужах. Во дворе мальчишки раскладывали каури по мешкам из травяной ткани. Он услышал пронзительный крик. На его плечи навалилась тяжесть. Последнее, что он запомнил, – это сильный удар чьей-то ноги в горло.

Он пришел в себя, лежа в грязи, с красной пеленой перед глазами: при падении он ударился головой о край мортиры. Его правая рука сильно распухла в месте, где с нее сорвали бразильское обручальное кольцо. Затем его сковали цепями и поместили в вонючую хижину.

Охранники щипали его, дергали за волосы и били ногами по почкам. Из раны на голове сочился гной. Он мучился поносом. Мальчишки смеялись над ним.

Он потерял всякое чувство времени и ждал смерти, как ждут друга. Но вместо этого пришел гонец с приказом доставить его в столицу.

Воспоминания о том путешествии сжались до одного пестрого пятна. Семь дней он раскачивался в своем гамаке, лихорадочно разглядывая струйки пота, стекавшие по спине его носильщика. В одной деревне на столбах висели головы, в другой женщины указывали на дерево, с которого распятый человек просил воды в окружении семейства спящих крыланов. Через великую трясину тянулись заросшие бурьяном водоемы, где на мертвых ветвях сидели красные птицы, а над кувшинками кружились синие стрекозы.

Носильщик поскользнулся на мостках, и грязь залепила его бедра толстыми серыми хлопьями.

Была уже ночь, когда они вошли в Абомею.

У дворца были высокие стены, заляпанные грязью и кровью, и очень мало дверей. Он находился на расстоянии двадцати трех тысяч пятисот двух бамбуковых шестов от берега. В его пределах жили король, евнухи и три тысячи вооруженных женщин.

Стражники поместили пленника в низкий соломенный домик. Когда к нему вернулись силы, стражники повели его гулять по городу, но от барабанного боя, вида обезглавленных жертв и смрада разложения у него все сильнее кружилась голова, и он вынужден был вернуться в свою кровать.

Иногда по краю дальней стены проходил король, но все, что видел да Силва, – это белый зонтик, украшенный по краям челюстными костями. Он спрашивал:

– Когда я увижу короля? – но стражник лишь опускал веки и проводил указательным пальцем по горлу.

Однажды утром, когда запели петухи, пришли три евнуха и велели ему одеться. Не смея взглянуть ни направо, ни налево, он проследовал за их развевающимися оранжевыми одеждами через дворы с кричащими дикарями; повсюду встречались архитектурные груды черепов – их было значительно больше, чем голов живых людей.

Они вошли к королю.

Король лежал, откинувшись на подушку из красного бархата; вокруг него толпились обнаженные женщины, которые обмахивали его страусовыми перьями и вытирали пот со лба.

Это был высокий худощавый мужчина с сухими красными глазами, механическими жестами и доброжелательностью заправского убийцы. Восходящее солнце освещало его грудь. Его ногти загибались, как петушиные перья. Набедренная повязка была пурпурной, сандалии – из витой золотой проволоки. У его ног лежали отрубленные головы мальчика и девочки, полчаса назад отправленных сообщить Мертвым Королям, что их потомок проснулся. Он бросил взгляд на бразильца и сплюнул.

Все прочие люди лежали на земле, и, когда король поднял свой жезл, они ткнулись носами в грязь и закричали:

– Дада! Дыши за меня! Дада! Укради у меня! Дада! Дада! Сломай меня! Возьми меня! Моя голова твоя!

Придворный поэт прополз вперед, указал на да Силву и сказал вкрадчивым голосом:

– Птица, покидающая гнездо, не может взять с собой яйца.

Карлик-альбинос вскочил, отсалютовал как безумный, проскрипел что-то на языке белых и застонал, как будто его секли кнутами.

Палач провел пальцами по лезвию ножа.

Но узник знал, что ему ни в коем случае нельзя показывать страх. Медленно, словно через силу, рот монарха растянулся в кривую улыбку, подпорченную табачными пятнами на зубах.

К концу аудиенции да Силва стал другом короля.

Его не освободили, однако вокруг его дома теперь собирались люди – чтобы увидеть его, пощупать, попросить о лечении, поднести еды. Приходили министры, приходили принцы. Пришел мужчина с опухолью размером с буханку. Одна женщина все время приносила фрукты и говорила:

– Я твоя мать.

Он нашел других пленных португальцев и записал их имена: «Луиш Лисбоа… Антониу Пиреш… Роке Диаш де Жордау». Когда он попытался добиться их освобождения, король сказал:

– Ты мой друг. Не говори о моих врагах.

Король сказал, что любит его «слишком сильно», и заставлял стоять рядом с собой и наблюдать за каждой важной церемонией. Так, Франсишку Мануэл увидел жертвоприношение на лошади и жертвоприношение на помосте, во время которого жертв складывали в корзины и бросали палачам. Он видел духов Мертвых Королей, двигавшихся медленной походкой скелетов. Видел Мертвых Матерей-Королев, которые были куда более красочными и живыми. Видел щебетавших королевских «птичек», одетых во все белое, и раскуривальщицу трубок, которые имели больной вид.

Часто король танцевал сам, расправляя спину и сплетая шаги вокруг черепов своих любимых жертв. Или же развлекался тем, что учил маленьких мальчиков рубить головы, а когда у них что-то не получалось, кричал:

– Не так, дурак! Представь, что ты рубишь дрова!

Затем он толкал своего друга под ребро и кричал:

– Ха! Белый! Из твоей головы я тоже буду пить.

Придворные смеялись над его шутовскими выходками, а Франсишку Мануэл гадал, чем закончится этот фарс.

Однако он был не один: за ним, куда бы он ни пошел, неотступно следовал молодой человек.

Лоб у него был высокий и широкий, брови – блестящие дуги, зубы – ослепительны. На предплечье он носил железное кольцо. Розовая туника, разрезанная по бокам, обнажала спину и грудь, на поясе свободно висел охотничий нож.

Единственным его физическим недостатком был правый глаз – косящий, затянутый пеленой и налитый кровью.

Казалось, он хочет что-то сообщить, но, когда Франсишку Мануэл улыбался ему, лицо его вновь принимало пустое выражение.

Один из стражников сказал, что это Канкпе, безумный сводный брат короля.

Более дружелюбный стражник прошептал, что Канкпе лишь притворяется безумцем; на самом деле он законный король и только ждет знамения, чтобы поднять восстание.

В апреле, когда темно-фиолетовые аронники распускают свои капюшоны на ямсовых полях, по городу поползли новые слухи.

Прорицатели, предсказывавшие будущее по яичным желткам и по ряби на поверхности воды, предрекали катастрофу или перемены. В Садо женщина родила мальчика, который был наполовину леопардом. В результате войны с племенем эгба было взято всего пять пленных, а поведение короля превзошло даже дагомейские границы терпимости.

Он связал двух своих главных министров, Мингана и Меу, и плевал ромом им в лицо. Он кастрировал солдата, у которого были слишком широкие бедра. Его сыновья осквернили королевскую гробницу. Как-то он вскрыл живот одной из своих жен, чтобы доказать, что плод – мужского пола.

Однажды на утренней аудиенции сквозь толпу протиснулся старик, поднял руку и указал пальцем на трон. Его щеки были впалыми, грудь вымазана белой глиной, с бедер свисали белые тряпки.

– Кто ты? – спросил король.

– Не узнаешь Ажахоланхуна? – ответил мужчина. – Это я повиновался твоему приказу отравить твоего отца. Теперь Мертвые Короли посадили меня в тюрьму за помощь в твоих преступлениях.

Король вздрогнул и повелел принести старику какой-нибудь пищи. Но старик перекинул кукурузную кашу через левое плечо и сказал:

– Мертвые едят так.

Затем он выплеснул пальмовое вино через правое плечо:

– Мертвые пьют так.

Толпа расступилась, он ушел в туман, и никто не смог найти его следов.

Весь тот месяц гиены выходили на улицы по ночам, а днем город молчал. Король играл со своим пленником целый сезон, и теперь он ему наскучил. Франсишку видел смерть в отражении своего лица в зеркале. Грубые руки схватили его покорное тело, вытащили из дома и бросили наземь перед троном.

Король стоял над ним, его тень падала темной диагональной полосой:

– Почему Португалия послала триста тридцать пять кораблей, чтобы напасть на Уиду?

– Не посылала.

– Зачем ты убил мою борзую?

Он открыл рот, чтобы ответить, но стражники заткнули его деревянным кляпом.

– Так ты считаешь себя белым человеком? – усмехнулся король и приказал отвести его в тюрьму.

Стражники обрили ему голову и посадили в чан с индиго.

Чтобы краска проникла в каждую пору, они заставили его погрузить в воду голову и дышать через соломинку. За одну луну его окунали пять раз, но, когда его оттирали, под кожей вновь обнаруживался серый налет, и его заставляли снова лезть в краску.

Затем, поскольку белому человеку никогда раньше не отрубали голову, а белый цвет – цвет смерти и все белые и так уже полумертвы, его бросили умирать без тени, воды и пищи.

Его ноги ослабли. Живот натянулся, как барабан. Кожа покрылась водянистыми гнойниками: как бы он ни повернулся, все было мучительно. По ночам по нему ползали фосфоресцирующие сороконожки. Стервятники обрызгивали его аммиачными каплями, пока занимали места вдоль стены, раскрывая крылья с шумом рвущегося шелка.

Ему снилось, как он идет сквозь ряд душных комнат и в каждой видит собственную голову, кишащую мясными мухами, положенную на серебряном блюде. Он пальцами раздвигал веки, вспыхивал зеленый свет, мухи принимались жужжать, пока не падали наземь – бум… бум… бум… – и не взрывались дымными шариками.

Иногда он замечал принца Канкпе, стоящего к нему лицом, как на фреске; тот улыбался, показывая щель между двумя передними зубами.

Перед его взором проносились воспоминания о Бразилии: убогий глинобитный дом, подвеска на ноге умершей матери, плач ребенка, кающиеся грешники в Монти-Санту, сокровища Коутиньу… Перебирая неверные повороты на пути, которые привели его к этому концу, он задыхался от жалости к себе и обещал принять постриг, если когда-нибудь выберется из Африки.

Иногда он смеялся над нелепостью смерти во дворце, где мертвые оставались живее живых.

Смерть пришла тихо, ночью. Освободив его от цепей, она осторожно подняла его по лестнице, перемахнула через тюремную стену и уложила на подушки внизу.

Канкпе выкрал плетеный паланкин, в котором перевозили каури для ежегодного учета. Никому, даже таможенникам, не разрешалось заглядывать внутрь. Носильщики отправились на северо-запад и успели пересечь границу до того, как поднялась тревога.

Франсишку Мануэл очнулся от наркотического дурмана и обвел взглядом стены глинобитной хижины. Прокричал петух. Он услышал женский смех и трели флейты из долины.

В дверях показалась тень, вошел седовласый мужчина с калебасом пенящегося молока. Пена прилипла к бороде Франсишку; он вытер ее рукой и снова лег спать. Позже тот же человек сказал, что Франсишку должен дожидаться в деревне, пока Канкпе, его спаситель, не сможет к нему присоединиться.

Да Силва отправился на прогулку по холмам, где пасся длиннорогий скот. Далеко на западе горный хребет расчленял горизонт на пурпурные и голубые грани. Земля эта напомнила ему Сертан, только здесь кора у кустарника была оранжевой, а шипы – длинными, белыми и сияющими.

Проснувшись однажды утром, он узнал, что Канкпе охотится в лесу неподалеку. Вместе с мальчиком-провожатым он шел весь день, пока не добрался до водосборника, стоявшего у корней дерева.

Они услышали его прежде, чем увидели – Канкпе пробирался сквозь высокие заросли травы. Свежеубитая антилопа красиво венчала трапецию его торса: набедренная повязка из коричневой кожи лишь подчеркивала наготу.

В полумраке Канкпе разделал животное, бросил жир собаке, а внутренности закопал, чтобы душа упокоилась с миром. Затем они съели мясо, зажаренное на решетке из зеленых прутьев.

В кустах подал голос леопард. Канкпе подполз к краю поляны и завыл в ответ; на секунду они увидели пятнистую морду, мелькнувшую в свете костра.

– Мой отец, – сказал Канкпе и растянулся на земле.

Следующие пять дней они вместе ходили на охоту, нащупывали точки соприкосновения, чтобы нарушить границы обычаев и цвета кожи.

Канкпе показывал ему шкуры различных антилоп: газелей, кобов, водяных козлов, бушбоков и бубалов. Он подкрадывался к стаду – то перебежками, то ползком, то замирая неподвижно, притворяясь муравейником, когда какое-нибудь животное поднимало морду, чтобы принюхаться к ветру. Он заходил в болото, чтобы выгнать бородавочника, или взбирался на дерево, чтобы не попасться на глаза бизону. Он никогда не поднимал копье, если не был уверен, что попадет в цель. Охотничье ружье он презирал как оружие трусов.

На пятую ночь они заключили договор на крови.

Луна в своей последней четверти размазывала свет по бугристому стволу баобаба. Где-то трещала клювом птица-носорог, неподалеку завывал шакал.

Мужчины стояли друг против друга на коленях, голые, как младенцы, крепко сжимая бедра: договор будет недействительным, если гениталии коснутся земли.

Луна ярко сверкала на черных бицепсах и бедрах, тогда как белая кожа равномерно поглощала лунный свет.

Канкпе порылся в кожаной сумке и достал чашу из черепа. Он поставил ее в пространство между их коленными чашечками и поместил внутрь священные ингредиенты: пепел, бобы, сердцевину баобаба, громовой камень, пулю, извлеченную из трупа, растертую в порошок голову рогатой гадюки.

Он наполовину наполнил череп водой. Затем они надрезали один другому пальцы и смотрели, как льется с них черная кровь.

Они пили из черепа по очереди, проводя языком по пуле и громовому камню.

Канкпе закатывал глаза и бормотал заклинания: A dâ la… A dâ la… («Кровные братья вместе живут и вместе должны умереть»).

Франсишку Мануэл пил с легкомыслием человека, избежавшего верной смерти. Пройдет еще тридцать лет, прежде чем он до конца осознает, сколь велики были взятые им обязательства.