Дни становились короче. Ласточки перекликались на электрических проводах – они уже вовсю готовились к долгому перелету на юг. Ночью задул ветер, и они улетели. Когда ударили первые морозы, близнецов вдруг навестил мистер Айзек Льюис, священник.

Теперь они очень редко бывали в молельне, но молельня не покидала их мыслей, и посетитель заставил их встревожиться.

Он пришел к ним пешком из самого Рулена, перевалив через Кефн. На низ его штанин налипла грязь, и хотя он старательно вытер подошвы ботинок у порога, все равно заметно наследил на полу кухни. Между бровей у него свисала длинная прядь волос. Выпуклые карие глаза, хотя и излучали свет веры, слезились от ветра. Он пожаловался на ранние, не по сезону, холода:

– Стужа-то какая, и это в сентябре!

– Да, стужа! – согласился Бенджамин. – Будто первый день зимы.

– А дом Божий в запустении, – хмуро продолжал священник. – И люди отдалились от Него… Печальные последствия!..

Он был валлийским националистом с крайними взглядами. Но эти взгляды обычно выражал столь иносказательным образом, что мало кто из слушавших понимал хоть сколько-нибудь ясно, о чем идет речь. Близнецам потребовалось двадцать минут, чтобы осознать, что он пришел попросить у них денег.

Финансовые дела у молельни в Майсифелине находились в плачевном состоянии. В июне кровельщик, заменявший пришедшие в негодность черепицы, наткнулся на участок сухой гнили. Электропроводка, проложенная еще до войны, как выяснилось, представляла угрозу для пожарной безопасности, а стены внутри пришлось перекрасить голубой краской.

Лицо у священника сильно раскраснелось – от близости жаркого огня и от смущения. Он всасывал воздух сквозь зубы так, словно вся его жизнь состояла из щекотливых бесед. Он заговорил о материализме и о безбожном веке. Мало-помалу из брошенных вскользь намеков стало понятно, что мистер Трантер, подрядчик, торопит его с оплатой ремонтных работ.

– Разве я уже не заплатил ему пятьдесят фунтов из собственного кармана? Но скажите мне, что такое пятьдесят фунтов сегодня, много ли на них купишь?

– Какой счет он вам выставил? – перебил его Бенджамин.

– Пятьсот восемьдесят шесть фунтов, – вздохнул священник, словно утомленный долгой молитвой.

– И на чье имя нужно внести плату – на имя мистера Трантера?

– Да, – ответил священник. Он так удивился, что даже не нашел что добавить.

Его глаза внимательно следили за движениями пальцев Бенджамина, выписывавшего чек. Получив его, Айзек Льюис аккуратно сложил бумажку и сунул в бумажник.

Когда он уходил, ветер гнул лиственницы. На пороге священник остановился и напомнил близнецам, что близится праздник урожая: в пятницу, в три часа.

– Воистину это пора благодарения! – сказал он и поднял воротник пальто.

В пятницу рано утром Льюис приехал на тракторе к Бугру и предложил Рози Файфилд поехать вместе с ними.

– Благодарить кого и за что? – огрызнулась она и хлопнула дверью.

В половине третьего Кевин подобрал близнецов на автомобиле. На нем был нарядный новый серый костюм. Эйлин ждала схваток в любую минуту и потому осталась дома. Бенджамин прихрамывал – его беспокоило легкое воспаление седалищного нерва.

Стоявшие возле молельни фермеры со свежеобветренными лицами тихо жаловались друг другу на правление миссис Тэтчер. Внутри дети в коротких носочках играли в прятки среди скамеек. Молодой Том Гриффитс раздавал листки с текстом «Гимна во славу урожая», а женщины ставили в вазы георгины и хризантемы.

Бетти Гриффитс из Кум-Кринглина, которую все звали Толстушкой, испекла каравай в форме снопа пшеницы. На столике для причастия были горой навалены яблоки и груши, стояли баночки с медом и с чатни, лежали спелые и зеленые помидоры, зеленый и лиловый виноград, кабачки, лук, капуста и картошка, а также стручковая фасоль величиной с ножовку.

Дейзи Протеро внесла корзину, к которой был прикреплен ярлык с надписью «Плоды полей». К столбам в центральном проходе между рядами скамей прикололи куколок из кукурузной соломы, а кафедру проповедника оплели ломоносом.

Пришли «другие» Джонсы, и мисс Сара, как обычно, постаралась поразить всех своим нарядом: ондатровой шубой и шляпкой с фиалками. Пришли Эван Беван, Джек Уильямс Врон, Сэм Рожок, все оставшиеся Морганы; а когда приковылял на палочке Джек Хейнс из Красного Дарена, Льюис поднялся и пожал ему руку – впервые после убийства миссис Маскер они обменялись словами приветствия.

Внезапно воцарилась тишина: это Тео зашел вместе с Мег.

Если не считать пребывания в больнице, Мег за тридцать с лишним лет ни разу не покидала Крайг-и-Феду, и потому ее появление в длинном, до лодыжек, пальто было воспринято как событие из ряда вон выходящее. Она робко села рядом с великаном-южноафриканцем, робко подняла взгляд и, увидев ряды улыбающихся лиц, тоже расплылась в улыбке.

Мистер Айзек Льюис в зеленом костюме оттенка гусиного дерьма стоял возле двери, приветствуя свою паству. У него имелось странное обыкновение – складывать ладони горстью перед губами, так что возникало впечатление, будто он хочет схватить сказанные слова и затолкать их обратно в рот.

С Библией в руке он подошел к Тео и попросил его прочесть – когда подойдет черед второго отрывка из Святого Писания – главу 21 из Книги Откровения:

– Предлагаю вам опустить стихи девятнадцатый и двадцатый. Там встречаются довольно сложные слова.

– Нет. – Тео огладил бороду. – Я хорошо знаю камни Нового Иерусалима.

Первый гимн – «О красоте Земли» – зазвучал как-то неуверенно: между хором и музыкантом, игравшим на фисгармонии, сразу возник разнобой и в темпе, и в мелодии. Лишь несколько стойких голосов продолжили бороться до конца. Затем проповедник начал читать главу из Екклесиаста:

– «Время рождаться, и время умирать; время насаждать, и время вырывать посаженное…»

Льюис почувствовал, как радиатор прожигает ему брюки. Уловив запах подпаленной шерсти, он слегка подтолкнул брата, чтобы тот чуть-чуть подвинулся.

Бенджамин сначала смотрел перед собой – на черные кудри Кевина, спадавшие на воротник.

– «Время искать, и время терять; время сберегать, и время бросать…»

Затем он опустил взгляд и стал рассматривать лист с «Гимном во славу урожая». Там были картинки с изображениями Святой земли: женщины с серпами, мужчины, сеющие зерно, рыбаки у моря Галилейского и стадо верблюдов у колодца.

Он сразу подумал о матери, о Мэри, вспомнив, что и она побывала когда-то в Галилее. А потом ему пришло в голову, что через год, когда ферма уже отойдет Кевину, будет гораздо легче пройти в игольное ушко – и воссоединиться с нею.

– «Время любить, и время ненавидеть; время войне, и время миру…»

На оборотной стороне листа был заголовок «Собран добрый урожай»[79], под ним – фотография с несколькими коротко стриженными улыбающимися мальчиками; в руках у них были оловянные кружки, на дальнем плане виднелись палатки.

Бенджамин прочитал, что это палестинские беженцы, и подумал о том, что хорошо было бы отправить им рождественские подарки. Конечно, они там у себя не справляют Рождество, но подаркам уж точно обрадуются.

Между тем небо снаружи темнело. Над горой раздался удар грома. На окна налетали порывы ветра, в витражные стекла застучали первые дождевые капли.

– Гимн номер два, – объявил проповедник. – «Мы вспахиваем поля и бросаем в землю доброе семя…»[80]

Паства поднялась и раскрыла рты, но все тонкие голоса оказались заглушены одним зычным, долетавшим сзади.

Весь зал оживило шумное пение Мег, а когда она дошла до слов «Он кормит птиц», у Льюиса из-под века выкатилась слеза и потекла по морщинистой щеке.

А потом настала очередь Тео, и прихожане слушали как завороженные:

– «И увидел я новое небо и новую землю, ибо прежнее небо и прежняя земля миновали, и моря уже нет. И я, Иоанн, увидел святый город…»[81]

Тео прекрасно справлялся с чтением текста, он ни разу не запнулся, перечисляя названия: яспис и гиацинт, хризопрас и халкидон. Люди, сидевшие напротив окон, увидели радугу, раскинувшуюся над долиной, и под ней – стаю черных грачей.

Когда пришло время проповеди, священник поднялся и поблагодарил своего «брата во Христе» за такое знаменательное чтение. Он сказал, что еще никогда Святой Город не представлялся ему столь зримым, столь осязаемым. У него возникло ощущение, что достаточно протянуть руку – и прикоснешься к нему.

Но ведь это не такой город, к которому можно прикоснуться! Это не город из кирпича или камня. Он не похож ни на Рим, ни на Лондон, ни на Вавилон! Это не город ханаанский, потому что в Ханаане господствует ложь! Это тот город, что узрел вдали, как мираж на горизонте, праотец Авраам, когда уходил жить в пустыню, в шатрах и скиниях…

Услышав о шатрах, Бенджамин подумал о Тео. Между тем от всегдашней косноязычности мистера Льюиса не осталось и следа. Он воздел руки к стропилам.

– Нет, – гремел его голос, – это не город для богачей! Вспомните Авраама! Вспомните, как Авраам возвратил свои богатства царю Содома! Вспомните! Ни одной нитки, ни одного ремня для обуви не пожелал он взять из царства Содомского!..

Он остановился, перевел дух, а потом продолжал уже спокойнее.

Они собрались здесь, в этой скромной молельне, чтобы поблагодарить Господа за достаток. Господь накормил их, одел, дал им все необходимое для жизни. Ведь Он – не суровый надсмотрщик. Мудрость Екклесиаста – не суровая мудрость. Всему есть свое время и свое место – время забавляться, смеяться, танцевать, любоваться красотой земли, прекрасными цветами, которые распускаются в свой срок…

Но нельзя забывать, что богатство – это бремя, что земные блага могут стать помехой на пути в Город Агнца…

– Ибо Город, к которому мы устремляемся, – это Прочный Город, это то место в чужом краю, где мы должны обрести покой – или навсегда лишимся покоя. Наша жизнь – пузырь. Мы рождаемся. Взмываем вверх. Ветер относит нас то туда, то сюда. Мы блестим на солнце. А потом пузырь вдруг лопается – и мы падаем на землю, рассыпавшись на мелкие брызги. Мы как эти георгины, срезанные к первым осенним морозам…

Утро пятнадцатого ноября было ясным и морозным. Вода в поилках покрылась коркой льда. В дальнем конце долины двадцать волов ждали, когда их покормят.

После завтрака Тео помог Льюису установить шарнирную муфту на «Интернэшнл Харвестер» и вилами забросил на трактор несколько тюков сена. Заводился он медленно. Льюис замотал горло голубым вязаным шарфом. Он в очередной раз простудил внутреннее ухо, а еще в последнее время у него кружилась голова. Трактор, покачнувшись, поехал по двору, и Тео помахал на прощанье. Потом зашел в дом, и некоторое время они с Бенджамином болтали на кухне.

Бенджамин, закатав рукава, отскребал от тарелок присохший желток. В каменной раковине на поверхность воды всплывали колечки жира от ветчины. Он рассказывал, что в восторге от малыша, родившегося у Кевина.

– Да, – улыбался он. – Такой бойкий мальчишка!

Он выжал губку для посуды и вытер руки. Вдруг резкая боль пронзила ему грудь. Он упал на пол.

– С Льюисом беда! – прохрипел он, когда Тео помогал ему подняться и сесть на стул.

Тео выбежал из дома и поглядел через долину на покрытое инеем поле. В косо падавшем солнечном свете дубы отбрасывали голубые тени. Перекликались дрозды-рябинники, клевавшие корнеплоды. Над ручьем летела пара уток, небо рассекал след самолета. Шума трактора Тео не слышал.

Он увидел сено, разбросанное по полю; но волы разбежались в стороны, хотя один или два уже начинали потихоньку двигаться назад.

Тео заметил полосу грязи, сбегавшую вертикально по склону вдоль изгороди. А внизу лежало что-то красно-черное. Это был трактор, завалившийся на бок.

Бенджамин тоже вышел на крыльцо. Он стоял без шапки и дрожал.

– Ждите здесь! – тихо сказал Тео, а сам побежал.

Бенджамин, хромая, пошел за ним по тропе к лощине. У трактора выключилось сцепление, и он скатился вниз. Бенджамин слышал, как Тео бежит вперед. Слышал плеск воды и сквозь деревья пронзительные крики чаек.

Вдоль ручья лежала сброшенная березовая листва. На лиловых веточках поблескивали иголочки инея. Трава затвердела, вода легко бежала поверх плоских коричневых камней. Он встал на берегу, не в силах двинуться дальше.

Тео уже шел ему навстречу, медленно шагая между блестящими стволами берез.

– Не надо вам на него смотреть, – сказал он.

А потом обнял старика за плечи и прижал к себе.