Его звали Тео из Шатра. Это был тот самый рыжебородый великан, которого Льюис Джонс однажды повстречал на улице и подвез. Свое прозвище он получил из-за купольного сооружения из молодых березовых стволов и холстины, которое он возвел на огороженном выгоне на склоне Черной горы, где жил в одиночестве – если не считать мула по кличке Макс и осла, составлявшего компанию Максу.

Его настоящее имя было Теодор. Он происходил из семьи твердолобых африканеров, которые владели плодоводческой фермой в Оранжевой республике. Тео рассорился с отцом из-за выселения каких-то работников, уехал из Южной Африки, приехал в Англию и «выпал из жизни»: на фестивале свободы под Гластонбери повстречал группу буддистов и примкнул к ним.

Следование дхарме в монастыре на Черной горе впервые привнесло в его жизнь ощущение покоя и счастья. Он охотно брал на себя любой тяжелый труд и радовался посещениям тибетского наставника-ринпоче, который изредка приезжал читать лекции по высшей медитации.

Наружность Тео иногда отпугивала людей. Однако когда они осознавали, что он и мухи не обидит, то использовали в собственных интересах его мягкий характер и доверчивость. От матери ему достался небольшой капитал, и вожаки коммуны без стеснения обращались к нему за деньгами. Во время одного финансового кризиса ему велели забрать из банка весь годовой доход и отдать коммуне.

Однажды по дороге в Рулен Тео остановился у сосновой рощи и улегся на травку. Небо было безоблачное. Шелестели колокольчики. На разогретом камне бабочка павлиний глаз то складывала, то раскладывала крылья, будто подмигивая, – и внезапно при одной мысли о монастыре Тео сделалось тошно. Выкрашенные в пурпур стены, запах ароматических палочек и пачулей, мандалы кричащих цветов, слащавые картинки – все это вдруг показалось какой-то дешевкой и безвкусицей. Он осознал, что, как бы старательно ни медитировал, сколько бы ни штудировал «Бардо Тхёдол»[75], он никогда не придет к просветлению этим путем.

Тео собрал немногочисленные пожитки и ушел. А вскоре и другие буддисты поступили так же и уехали в Соединенные Штаты.

Он купил кусок земли – выгон на крутом склоне над рекой Уай, – и там поставил свой шатер, или скорее юрту, воспроизведя план, который приводился в одной книге о Высокогорной Азии.

Из года в год он бродил по Раднорским горам, играл на флейте кроншнепам и заучивал наизусть основные положения «Дао дэ цзин». На скалах, на створках ворот и на пнях он вырезал трехстрочные хайку, приходившие ему в голову.

Тео вспоминал, как в Африке видел бушменов Калахари – они шли по пустыне, и матери, неся детей на спине, смеялись, – и пришел к убеждению, что всем людям от рождения суждено быть странниками: как эти бушмены, как святой Франциск Ассизский. И примкнув к тем, кто идет по Пути Вселенной, можно обнаружить Великий Дух повсюду: в запахе папоротника после дождя, в гудении пчелы, в венчике наперстянки или в глазах мула, ласково глядящего на неловкие движения хозяина.

Иногда ему казалось, что даже его скромное самодельное жилище мешает ему следовать по Пути.

Однажды в ветреный мартовский день, стоя на крутом склоне с осыпями над Крайг-и-Феду, он бросил взгляд вниз и увидел крошечную фигурку Мег, которая брела, согнувшись под грузом валежника.

Он решил навестить ее, даже не подозревая, что Мег уже давно наблюдала за ним.

Она видела, как он шел извилистой тропой через гору под серым зимним дождем. Видела его фигуру на горизонте, на фоне туч. И вот теперь она стояла в дверном проеме, скрестив руки, пока он привязывал своего мула. Что-то подсказывало ей, что он не из тех незнакомцев, от которых нужно бежать и прятаться.

– А я все думала: когда же ты придешь? – сказала она. – Чай заварен. Заходи, садись.

Он почти не видел ее лица – такой густой чад стоял в комнате.

– Я расскажу тебе, что сегодня делала, – начала Мег. – Я поднялась вместе с солнцем. Покормила овец. Задала сена лошадям. Да! И черствых корок коровам бросила. Покормила птицу. Принесла хворосту. А сейчас просто сидела, чай пила и думала: надо хлев почистить.

– Я тебе помогу, – сказал Тео.

Черная кошка запрыгнула к Мег на колени, впилась когтями в ее бриджи и поцарапала голые части ноги.

– Ай! Больно! – вскричала Мег. – Куда ты, чернушка? За кем охотишься, темная куколка? – И она залилась тонким смехом; кошка угомонилась и замурчала.

Хлев не вычищался годами: слои слежавшегося навоза поднимались от пола чуть ли на полтора метра, и телки уже терлись хребтами о стропила. Мег с Тео взялись за вилы и лопату, и к вечеру на середине двора появилась большая коричневая куча.

Мег ничем не показывала, что устала. То и дело, когда она выкидывала из хлева очередную порцию навоза, петли на ее джемперах распускались. Сквозь дыры Тео видел, что под одеждой у нее ладное, ловкое тело.

Он сказал:

– А ты крепкий орешек, Мег!

– А то! – усмехнулась она, и ее глаза вдруг сузились до монгольских щелок.

Через три дня Тео пришел снова – починить окно и перевесить дверь. Мег нашла в карманах Джимовой одежды несколько монет и упросила Тео взять плату за свою работу. И потом всякий раз, когда он помогал ей, она тянулась к завязанному на узел носку и вручала Тео десятипенсовую монетку.

– На вот, возьми немножко, – говорила она.

Тео брал каждую из этих монеток так, словно в них заключалось целое состояние.

Он одолжил у кого-то металлические прутья, чтобы прочистить дымоход. Где-то в середине трубы щетка наткнулась на что-то твердое. Тео ткнул посильнее, и на решетку посыпались глыбы сажи.

Мег залилась смехом, увидев, как почернели у него лицо и борода:

– Ты же весь чумазый теперь, как черт!

Рядом с этим кротким великаном Мег чувствовала себя спокойно и не боялась ни Сары, ни Лиззи, ни другой угрозы извне.

– Пусть только сунутся, – говорила она. – Не дам им забрать моих курочек.

Если он не появлялся целую неделю, Мег совсем сникала; ей представлялось, что вот-вот придут «люди из министерства», схватят ее или убьют.

– Уж я-то знаю, – говорила она мрачно. – О таких вещах и в газетах пишут.

Иногда даже Тео казалось, что Мег «мерещится невесть что».

– Я тут видела парочку городских собак, – рассказала она как-то раз. – Черные, как грех! Носились по лощине как бешеные, гонялись за ягнятками! Я потом вышла, нашла ягнят мертвыми и подумала, что они от холода околели, а околели они от страха перед теми городскими собаками.

Она с ужасом думала о том, что и он когда-нибудь уйдет насовсем.

Тео целыми часами сидел у нее возле огня, слушая грубую, земную музыку ее голоса. Она говорила о погоде, о птицах и зверях, о звездах и фазах луны. Он ощущал, что в ее лохмотьях есть какая-то святость, и даже посвятил им такое трехстишие:

Он приносил ей из Рулена всякие лакомства – то шоколадный торт, то пакетик фиников – и, чтобы заработать лишний фунт-другой, пошел в наемные работники: каменщиком сухой кладки.

Одно из первых заданий привело его на ферму Видение, где Кевин врезался трактором в свинарник.

Кевин огорчал своих дядьев, и они на него дулись.

Через полтора года он должен был сделаться собственником фермы, но пока не выказывал ни малейшей склонности к занятиям земледелием.

Он общался с «городскими». Пил. Наделал долгов. А когда банк отказал ему в займе, продемонстрировал презрение к жизни, вступив в парашютный клуб. Наконец, словно нарочно для того, чтобы довершить длинный перечень своих проступков, обрюхатил девушку.

Обычно он так заразительно улыбался, что близнецы были готовы простить ему что угодно, но теперь он весь побелел от тревоги и дурных предчувствий. Этой девушкой, сознался он, была дочь Сары Эйлин. Бенджамин прогнал Кевина из дома и велел больше не приходить.

Эйлин была симпатичная девятнадцатилетняя девушка с пухлыми губами, веснушчатым носом и рыжими упругими кудрями. Она вечно ходила с недовольной гримаской, но, если уж ей хотелось чего-то добиться, она умела принимать вид ангельской простоты. Она страстно увлекалась лошадьми и брала призы на различных конноспортивных состязаниях; как многим лошадникам, ей вечно требовались деньги – много денег.

Кевина она впервые увидела на представлении в Леркенхоупе.

Уже при виде его ладной фигуры, ловко удерживавшей равновесие на спине необъезженного пони, у нее по коже побежали мурашки. Когда он получил приз, она ощутила ком в горле. А узнав, что он еще и богат (вернее, вот-вот станет богатым), начала методично строить планы.

Спустя неделю после флирта на вечере стилизованной народной музыки в «Красном драконе» парочка тайком залезла на заднее сиденье Сариного «лендровера». Прошла еще неделя – и он дал обещание жениться.

Предупредив Эйлин, что с дядьями нужно вести себя осторожно, Кевин привел ее в Видение как свою будущую невесту. Но, хотя за столом она держала себя безупречно, старательно восхищаясь всеми драгоценными безделушками, имевшимися в доме, и, хотя Льюис счел, что она «милая малышка», Бенджамин с горечью думал о том, что она из семейства Уоткинсов.

Однажды знойным днем в начале сентября Эйлин шокировала Бенджамина тем, что села за руль автомобиля в бикини и на ходу послала ему воздушный поцелуй. А в декабре она то ли нарочно, но ли нечаянно забыла принять пилюлю.

Бенджамин не пошел на свадьбу, которая по настоянию Сары справлялась в англиканской церкви. Льюис отправился туда без него и вернулся слегка под мухой. Он сказал, что, хоть это и была «свадьба по залету» (такое выражение он услышал от другого гостя за столом), все равно праздник удался и невеста очень хорошо смотрелась в белом платье.

В свадебное путешествие молодожены отправились на Канары, а когда вернулись, загорелые и красивые, Бенджамин наконец сменил гнев на милость. Нет, Эйлин не очаровала его: к такого рода чарам он был совершенно равнодушен. Зато его подкупило ее здравомыслие, умение разбираться в денежных делах и обещание угомонить Кевина.

Близнецы договорились построить для молодых супругов бунгало в Нижней Брехфе.

Тем временем Кевин перебрался жить к тестю с тещей – и те буквально не давали ему ни минуты покоя. То Фрэнку срочно понадобится купить в Херефорде какую-то запчасть для грузовика, то конкурная лошадь Сары вывихнет ногу, то Эйлин вдруг до смерти захочется копченой селедки и она пошлет мужа в рыбную лавку.

В результате в последние недели беременности Эйлин у Кевина не находилось ни одной свободной минуты на Видение: он пропустил перегон овец, стрижку и сенокос. А поскольку на все работы у близнецов не хватало рук, они и наняли в помощники Тео.

Тео оказался отличным работником, но, будучи строгим вегетарианцем, всякий раз поднимал шум, когда они отправляли какое-нибудь животное на бойню. Он отказывался водить трактор или управлять хотя бы простейшей техникой, и, слушая его высказывания об истории двадцатого века, можно было счесть Бенджамина вполне продвинутым современным человеком.

Однажды Льюис выразил сомнение в том, что жить в шатре – так уж разумно; на что южноафриканец вспылил и ответил, что в шатре жил Господь Бог израильтян, а раз уж шатер – подходящее жилище для Бога, то годится и для него.

– Ну пожалуй, – кивнул Льюис в нерешительности. – Только в Израиле ведь жаркий климат?

Несмотря на все разногласия, Тео и близнецы очень привязались друг к другу, и в первое воскресенье августа он позвал их к себе отобедать.

– Спасибо большое, – поблагодарил Льюис.

Поднявшись к хребту над Крайг-и-Феду, два старых джентльмена остановились перевести дух и утереть пот со лба.

Теплый западный ветерок прочесывал длинные травы, в вышине парили жаворонки, а со стороны Уэльса наплывали густые плотные облака. У горизонта на горах слоями лежала дымчатая синева. Братья задумались о том, что, в сущности, ничто не переменилось здесь с тех пор, как они ходили этой тропой вместе с дедом – вот уже больше семидесяти лет тому назад.

Вдруг над рекой Уай, издавая гул и рев, низко пролетели два истребителя – и напомнили близнецам о существовании разрушительного мира. Когда их слабые глаза принимались блуждать по пестрому ковру из полей – этим красным, желтым или зеленым лоскутам – и по рассыпанным пятнышкам беленых ферм, где когда-то жили и умирали их предки-валлийцы, они с трудом могли поверить словам Кевина о том, что все это может в любой день исчезнуть от одного большого взрыва.

Ворота, которые вели к участку Тео, представляли собой беспорядочное нагромождение палок, проволоки и веревок. Он уже поджидал их, наряженный в домотканую куртку и штаны. Шляпу его увенчивала жимолость, и обликом он очень походил на Древнего Человека.

Льюис предусмотрительно набил карманы кусками сахара – чтобы угощать мула и осла.

Тео повел гостей вниз по склону, мимо огорода, ко входу в юрту.

– И ты живешь вот в этом? – дуэтом проговорили оба близнеца.

– Да.

– С ума сойти!

Они еще никогда не видели столь диковинного сооружения.

Два куска брезента – зеленый поверх черного – были натянуты на кругообразный каркас из березовых веток и придавлены камнями. Из центра этой конструкции торчала металлическая труба – чтобы выходил дым от очага.

Укрывшись от ветра, друг Тео, поэт, кипятил воду для риса, в другой кастрюльке уже поджаривались овощи.

– Ну заходите же, – сказал Тео.

Присев на корточки, близнецы проползли внутрь через входное отверстие – и вскоре уже сидели, откинувшись на подушки, на истрепанном синем ковре, испещренном китайскими иероглифами. Солнечные лучи пучками проникали в юрту через дырочки в брезенте. Жужжала муха. Внутри разливался покой – и для всего находилось место.

Тео пытался объяснить им, что юрта – это образ Вселенной. На южной стороне нужно держать «вещи для тела» – пищу, воду, инструменты, одежду, – а на северной – «вещи для ума».

Он показал гостям свой глобус звездного неба, астрономические таблицы, песочные часы, тростниковые письменные принадлежности и бамбуковую флейту. На шкатулке, выкрашенной красной краской, стояла позолоченная статуэтка. Тео пояснил, что это – Авалокитешвара, бодхисатва бесконечного сострадания.

– Забавное имя, – заметил Бенджамин.

На боках шкатулки были нанесены по трафарету белые буквы поэтических строк.

– А что там написано? – поинтересовался Льюис. – Я без очков ничего не вижу.

Тео быстро подобрал ноги, приняв позу лотоса, скосил глаза к носу и прочитал полностью приведенные там строки:

– Очень мило, – отозвался Льюис.

– «Как вам это понравится», – пояснил Тео.

– Ну, зимой мне такое не понравилось бы.

Потом Тео потянулся к книжному стеллажу и прочитал свое любимое стихотворение. Этот поэт, сказал он, был китайцем и тоже очень любил бродить по горам. Его звали Ли Бо.

– Ли Бо, – повторили братья медленно. – И все?

– Все.

Тео сказал, что это стихотворение о двух друзьях, которые редко виделись; всякий раз, когда он читает его, вспоминает о своем друге, оставшемся в Южной Африке. В стихотворении было много других забавных имен, и близнецы ничего не понимали, пока Тео не дошел до последних нескольких строк:

Тео вздохнул, и они вздохнули, словно их тоже отделяли от кого-то тысячи и тысячи ли.

Они поблагодарили за угощение, сказав, что все было очень вкусно, и в три часа Тео предложил проводить их до Гребешка. Все трое зашагали гуськом по овечьим тропам. Никто не произносил ни слова.

У приступки перед изгородью Бенджамин посмотрел на южноафриканца и тревожно закусил губу:

– Он не забудет про пятницу, как ты думаешь?

– Кевин?

В пятницу им должно было исполниться восемьдесят лет.

– Нет, – улыбнулся Тео из-под полей своей шляпы. – Я знаю: он все помнит.