Через час после похорон Джима четверо их главных участников протиснулись в зал для курящих в «Красном драконе», заказали суп и картофельную запеканку с мясом и попытались согреться. День был сырой, моросило. Обувь у всех промокла от долгого стояния в кладбищенской слякоти. Манфред и Лиззи были одеты в черное и серое; на Саре были просторные штаны и синяя нейлоновая куртка с капюшоном, а Фрэнк-перевозчик, грузный мужчина в твидовом костюме, который был ему мал на несколько размеров, сидел понурив голову от смущения, уставившись куда-то себе в пах.

У бара какой-то человек, перепивший сидра, со стуком опустил свою кружку, рыгнул и сказал:

– Уф! Вот это наше западное вино!

Мужчина с девушкой играли в видеоигру – исходившие от автомата электронные звуки разносились по всему залу. Манфред напряженно думал о том, что нужно как-то помешать жене поссориться со свояченицей. Он перегнулся через стол и спросил игроков:

– Во что играете, как называется?

– «Космические захватчики», – хмуро ответила девушка и опрокинула в рот арахис из пакетика.

Лиззи поджала свои бесцветные губы и не говорила ни слова. Зато Сара, уже румяная от близости очага, расстегнула парку и решила нарушить молчание.

– Вкусный суп, – сказала она.

– Французский луковый, – отозвалась другая женщина.

Снова наступила тишина. В бар вошла группа альпинистов и свалила рюкзаки в кучу. Фрэнк даже не притронулся к своему супу и по-прежнему сидел склонив голову. Его жена еще раз попыталась завязать разговор.

Она повернулась к огромной радужной форели в стеклянном ящике над каминной полкой и сказала:

– Интересно, кто поймал эту рыбу.

– Очень интересно, – равнодушно отозвалась Лиззи и принялась дуть на ложку с супом.

Пришла подружка бармена – принесла запеканку.

– Да, об этой форели тут все только и говорят, – сказала она с заметным ланкаширским выговором. – Ее поймал один американец в Росгохском питомнике. Он был военный летчик. Установил бы рекорд для Уэльса, если б не выпотрошил ее. Оставил ее здесь, чтобы сделали чучело.

– Вот это рыба! – кивнул Манфред.

– Самка, – продолжила женщина. – Видно по форме челюсти. И к тому же каннибалка. Иначе бы в такую великаншу не вымахала. Чучельщик намаялся с ней, пока глаза нужного размера нашел.

– Да уж, – сказала Сара.

– Ну а где одна рыба, там и другая. Так рыбаки говорят.

– И тоже самка? – спросила Сара.

– Думаю, самец.

Сара поглядела на свои часы и увидела, что уже почти два. На половину третьего у них назначена здесь встреча с адвокатом Ллойдом. Она в упор посмотрела на Лиззи:

– А как же Мег?

– Что Мег?

– Где она будет жить?

– А мне откуда знать?

– Где-то ей нужно жить.

– Надо купить ей жилой фургончик и десяток кур, она будет рада-радехонька.

– Нет! – вмешался в разговор Манфред, и краска бросилась ему в лицо. – Не будет она рада. Выгони ее из Скалы – она с ума сойдет.

– Ну не может же она и дальше жить в этом свинарнике! – огрызнулась Лиззи.

– Это почему же? Она там всю жизнь прожила.

– Да потому, что Скалу нужно продать!

– Что-что ты сказала? – Сара резко повернула голову, и ссора разгорелась не на шутку.

Сара считала, что Скала должна достаться ей. Двадцать лет она выручала Джима, спасала его от нищеты, и он пообещал завещать Саре все имущество. Время от времени она хватала его за руку и допытывалась: «Ну как, сходил ты к адвокату?» – «Да, Сара, – говорил он, – я был у адвоката Ллойда и сделал все, как ты просила».

Она рассчитывала продать ферму сразу же после его смерти. У Фрэнка дела с перевозками шли неважно, к тому же продажа Скалы помогла бы свить «уютное гнездышко» для ее дочки Эйлин. У нее даже покупатель имелся на примете – делец из Лондона, который собирался строить домики для отдыха вроде шведских горных хижин.

Лиззи же считала Скалу своим родным домом – наравне с другими, и не собиралась отступаться от причитавшейся ей доли наследства. Пререкание между ними продолжалось – они по очереди перешвыривались репликами, причем Сара сделалась плаксивой и истеричной. Она без умолку тараторила, повторяя, что вечно жертвовала собой, тратила деньги, ездила на ферму через снежные заносы, много раз спасала их от голодной смерти.

– И ради чего? Чтобы просто по зубам получить, да?

Потом Лиззи с Сарой и вовсе перешли на крики и вопли, и хотя Манфред кричал им: «Уймитесь вы!», а Фрэнк: «Эй, вы! А ну заткнитесь!» – обед в пабе едва не перерос в побоище.

Бармен попросил их покинуть заведение.

Фрэнк оплатил счет, они вышли на Широкую улицу и, старательно обходя жидкую грязь, направились к конторе адвоката. Обе женщины побледнели, когда мистер Ллойд приподнял очки и сообщил им:

– Завещания нет.

Более того, поскольку ни Сара, ни Лиззи, ни Мег не приходились Джиму кровными родственницами, его имущество должно было перейти к арбитражному управляющему. Затем мистер Ллойд добавил, что больше всего прав на это имущество у Мег, потому что она всегда там жила.

И вот Мег осталась в Скале – одна. Она сказала:

– Я не могу жить ради мертвых. У меня есть и своя жизнь.

Морозными утрами она сидела на перевернутом ведре, согревая руки о кружку горячего чая, а синицы и зяблики слетались к ней на плечи. Когда зеленый дятел склевывал крошки с ее ладони, она представляла, будто эта птица – вестник Божий, и весь день напролет распевала песни, восхвалявшие Его.

С наступлением темноты она садилась поближе к огню и жарила себе ветчину и картошку. А потом, когда свеча гасла, сворачивалась клубком на раскладной кровати, в компании черной кошки. Вместо одеяла у нее было пальто, вместо подушки – мешок, набитый сухим папоротником.

Поскольку реальный мир мало чем отличался для нее от мира снов, ей представлялось, что она действительно играла с барсучатами, парила вместе с ястребами над горой. А однажды ей приснилось, что на нее напали какие-то чужие люди.

– Я их слышала, – рассказывала она потом Саре. – Молодой и старый. Возились там на крыше. Да! Черепицу сдирали и лезли сюда вниз. Я зажгла свечу и как закричу: «А ну пошли вон, паршивцы! У меня тут ружье есть, я вам ваши дурные головы-то поотшибаю». Как сказала, так и все, шум затих.

Все услышанное лишь утвердило Сару во мнении, что у Мег «шарики за ролики совсем заехали».

Сара договорилась с лавочниками из магазина Протеро, чтобы для Мег оставляли еду в неиспользуемой бочке из-под бензина, которая стояла на обочине. Но вскоре этот тайник обнаружил Джон Фургон – красноглазый негодяй, живший в старом вагончике от ярмарочного аттракциона. Случалось, что Мег оставалась без еды на целые недели и чуть не валилась с ног от голода; а ее собаки, лишившись мяса, выли дни и ночи напролет.

Пришла весна, Сара и Лиззи принялись наперебой заискивать перед Мег. И та и другая приезжали к ней то с пирогами, то с коробками конфет, но Мег видела их насквозь и просто говорила:

– Спасибо вам большое, увидимся через неделю.

Иногда они пытались подсунуть ей на подпись уже готовое заявление, но она смотрела на ручку как на какую-то отраву и не прикасалась к ней.

Однажды Сара приехала с прицепом, чтобы забрать пони – как свою собственность. Она направилась к хлеву, держа недоуздок, но у двери, скрестив руки, стояла Мег.

– Ты, конечно, можешь забрать его, – сказала она. – Но как быть с собаками, а?

Джим держал тринадцать овчарок, они жили взаперти в жестяных конурах, и теперь, оставшись на хлебе и воде, так отощали и запаршивели, что их опасно было спускать с цепей.

– Бедные псины, они совсем взбесились, – сказала Мег. – Их бы надо пристрелить.

– Может, к ветеринару отвезти? – с сомнением проговорила Сара.

– Ну нет, – возразила Мег. – Я не отдам их на живодерню! Привози своего Фрэнка, пусть захватит ружье, а я потом вырою яму и всех их закопаю.

Утро расстрельного дня было сырым и туманным. Мег в последний раз покормила собак и стала выводить их попарно, а затем привязывать цепями к дикой яблоне на пастбище. В одиннадцать часов Фрэнк выпил залпом немного виски, пристегнул пояс-патронташ и, выйдя в туман, зашагал к дереву.

Мег заткнула уши, Сара тоже, а ее дочь Эйлин сидела в «лендровере» и через наушники слушала рок-музыку, лившуюся из кассетного магнитофона. Дым от пороха стелился по ветру. Наконец раздался последний жалобный визг, потом последний одиночный выстрел; из тумана вернулся Фрэнк. Он осунулся, казалось, его сейчас вырвет.

– Вот и отлично, – сказала Мег и взвалила на плечо лопату. – Спасибо вам большое.

На следующее утро она увидела, как Льюис Джонс едет на своем красном «Интернэшнл Харвестере», и подбежала к изгороди. Он заглушил мотор.

– Они приезжали и пристрелили собак, – сказала она, запыхавшись. – Бедные псины, зла никому не сделали. Не гоняли ни овец, никого. Но они же от голода подыхали, а тут и лето близко, и жара, и вонь у них в конурах, и цепи в шею впивались… до крови! А потом налетели мухи и яйца туда отложили, и в шеях у них черви завелись. Бедные псины! Потому я сама попросила их пристрелить.

Глаза у нее горели.

– Но вот что я вам скажу, мистер Джонс. Это не собак надо наказывать, а людей!..

Вскоре после этого Сара случайно встретила Лиззи возле аптеки в Рулене. Они решили вместе выпить кофе в «Хейфоде», потому что каждая в душе надеялась, что другая развеет ужасный слух: у Мег завелся ухажер.