Перешагнув порог семидесятилетия, близнецы неожиданно обрели нового друга в лице Нэнси – последней из рода Бикертонов. Теперь она жила в старом ректорском доме в Леркенхоупе.

Хотя она страдала артритом и близорукостью и не очень хорошо справлялась с педалями, ей как-то удалось получить водительские права и с некоторых пор она постоянно разъезжала на своем стареньком драндулете «Санбим». Про Видение она знала всю жизнь и теперь выразила желание увидеть ферму. А побывав там однажды, приезжала снова и снова, всегда без предупреждения – привозила с собой к вечернему чаепитию печенье из крутого теста и пятерых мопсов.

Аристократы нагоняли на нее скуку. Кроме того, ее с Джонсами объединяли некоторые воспоминания о счастливых годах до Первой мировой войны. Она сказала, что Видение – самая симпатичная ферма, какую она только видела, и велела братьям выставить миссис Редпат за дверь, если та вздумает причинить им «хоть капельку хлопот».

Она настойчиво приглашала братьев к себе в ректорский дом, где они не бывали с тех самых пор, как скончался преподобный Тьюк. Они раздумывали несколько недель, прежде чем решились туда наведаться.

Когда они пришли, Нэнси – в розовом платье и шляпке из рафии – стояла в середине цветочного бордюра и выдергивала вьюнок, угрожавший задушить флоксы.

Льюис прокашлялся.

– Ах, это вы! – обернулась Нэнси.

Она давно перестала заикаться.

Два пожилых джентльмена стояли бок о бок на лужайке и нервно трогали свои шляпы.

– Как я рада, что вы пришли! – сказала Нэнси и устроила им экскурсию по своему саду.

Пятна на ее лице были замазаны густым слоем косметики, на исхудалой руке метались и стукались друг о дружку два браслета из слоновой кости.

– Вот это, – она махнула на пышное облако белых соцветий, – Crambe cordifolia, катран сердцелистный.

Она то и дела извинялась за беспорядок:

– Садовника днем с огнем не сыщешь!

Колонны перголы обвалились, сад камней превратился в холм, заросший сорняками; от одних рододендронов остались только стебли, другие погибли. Остальные кустарники, высаженные когда-то священником, «вернулись обратно в джунгли». На двери сарая для пересаживания растений близнецы нашли ту самую подкову, которую прибили туда в детстве на счастье.

Ветер разносил пушок с семенами чертополоха над гладью озера с кувшинками. Братья стояли у кромки воды, наблюдая, как под листьями кувшинок снуют золотые рыбки, и снова мысленно видели лодку, а в ней – мисс Нэнси и ее брата, сидевшего на веслах. Экономка позвала их пить чай.

Пройдя в дом через двустворчатые стеклянные двери, они окунулись в море реликвий.

Нэнси в силу своего характера была неспособна выбросить хоть что-нибудь, и потому восемь комнат бывшего дома викария она забила всей дорогой ее сердцу рухлядью из пятидесяти двух комнат родового замка.

На одной стене гостиной висел траченный молью гобелен, изображавший Товита, на другой – большое полотно с Ноевым ковчегом и горой Арарат, на вязкой поверхности которой пузырились волдыри битюма[73]. Стояли там «готические» буфеты, бюст Наполеона, половина рыцарского доспеха, слоновья нога и несчетное множество других крупных охотничьих трофеев. Пеларгонии в горшках роняли желтеющие листья на стопки брошюр и номеров «Сельской жизни». Попугайчик цеплялся когтями за прутья своей клетки; под консолью деловито бродило домашнее вино в больших оплетенных бутылях, на ковре там и сям виднелись побуревшие пятна мочи, которые оставили поколения страдавших недержанием мопсов.

С громыханьем подкатилась тележка с чайными приборами.

– По-китайски или по-индийски?

– В Индии жила мама, – невпопад проговорил Бенджамин.

– Тогда вам нужно познакомиться с моей племянницей, Филиппой! Она родилась в Индии! Обожает ее! Все время туда ездит! Но я спрашивала про чай.

– Большое спасибо, – отозвался Бенджамин.

На всякий случай Нэнси налила им обоим индийского чая с молоком.

В шесть часов они переместились на террасу. Нэнси подала гостям вино из бузины; они сидели и предавались воспоминаниям о днях минувших. Близнецы напомнили ей о персиках мистера Эрншо.

– Ну, – протянула она, – вот это был настоящий садовник, не чета нынешним! Он бы очень огорчился, если бы увидел все это, правда?

Вино развязало Льюису язык. Краска бросилась ему в лицо, и он сознался, что однажды мальчишками они спрятались здесь за деревом и подглядели за их с Реджинальдом катаньем на лодке.

– Правда? – вздохнула она. – Если бы я только знала…

– Да, – усмехнулся Бенджамин. – Слышали бы вы, что мой брат сказал тогда маме!

– И что же? А ну-ка, говорите! – и она поглядела Льюису прямо в глаза.

– Нет-нет, – ответил тот, глуповато улыбаясь. – Нет, не могу.

– Он тогда заявил вот что, – ответил вместо него Бенджамин. – «Когда я вырасту, я женюсь на мисс Бикертон».

– Ах так? – Она хрипловато рассмеялась. – Ну вот, он вырос. Чего же мы ждем?

Под балками карниза щебетали городские ласточки. Вокруг левкоев гудели пчелы. Нэнси с грустью заговорила о своем брате Реджи:

– Нам всем было так его жалко! Он же потерял ногу, вы помните? Но он был, конечно, непутевый. Ему нужно было жениться на той девушке. Она бы из него человека сделала. И во всем оказалась виновата я.

В течение многих лет она пыталась подступиться к Рози, как-то загладить перед ней вину брата, но та неизменно захлопывала дверь у нее перед носом.

Они немного помолчали. В свете заходившего солнца падуб украсился золотым ободком.

– Боже мой! – тихо проговорила Нэнси. – Ну и норов у этой женщины!

Всего неделю назад она наблюдала из машины за Рози: согбенная, косолапая, в вязаной шапке, та постучалась в дверь к викарию, чтобы забрать свой еженедельный конверт с двумя пятифунтовыми бумажками внутри. Только Нэнси и викарий знали, откуда берется этот конверт, а увеличить сумму она не решалась: тогда Рози заподозрила бы неладное.

– Обязательно приходите еще. – Нэнси крепко пожала руку обоим близнецам. – Мы очень приятно провели время. Обещайте мне, что придете!

– А вы к нам еще заглянете? – спросил Бенджамин.

– О, непременно! Я к вам заявлюсь в следующее же воскресенье! И захвачу с собой племянницу, Филиппу! И вы с ней всласть посудачите об Индии.

Чаепитие, устроенное в честь Филиппы Таунсенд, удалось на славу.

Бенджамин хлопотал изо всех сил, старательно готовил пирог с вишней по маминому рецепту; когда он приподнял крышку с фарфорового блюда с синим узором в китайском стиле, почетная гостья захлопала в ладоши и воскликнула:

– Вот это да! Коричные тосты!

После того как со стола убрали, Льюис развернул альбом Мэри с индийскими зарисовками, и Филиппа принялась листать его и называть все, что видела и опознавала:

– Вот это Бенарес! А это Сарнатх!.. Вы только посмотрите – это же фестиваль Холи! Все осыпаны красным порошком, как красиво!.. А вот слуга с опахалом, чудесно!

Это была низкорослая, отважная женщина с седоватой челкой и морщинками, которые собирались вокруг сине-серых глаз, когда она смеялась. Каждый год она проводила несколько месяцев в Индии – совершала одиночные путешествия на велосипеде. Долистав до предпоследней страницы альбома, она вдруг замерла с потрясенным выражением лица при виде акварели, на которой изображалось здание вроде пагоды, одиноко стоявшее среди хвойных деревьев на фоне далеких Гималаев.

– Глазам своим не верю! – громко воскликнула она. – Я-то думала, что я – единственная белая женщина, которая видела этот храм.

Оказалось, что и Мэри Латимер тоже видела его – в девяностых годах прошлого столетия.

Филиппа сообщила близнецам, что пишет книгу об английских путешественницах девятнадцатого века. И спросила, можно ли ей снять копию с этой акварели, чтобы использовать потом как иллюстрацию.

– Конечно можно, – сказал Бенджамин и даже уговорил ее забрать альбом с собой.

Через три недели альбом вернулся к ним заказной почтой. В ту же бандероль оказалась вложена книжка с цветными иллюстрациями под названием «Чудеса британского Раджа»[74]. И хотя ни один из братьев толком не понимал, что именно там показывалось, этот подарок сделался одним из наиболее ценных домашних сокровищ.

Примерно раз в месяц в местном зале в Леркенхоупе проходили заседания Раднорского общества любителей древности; и всякий раз, когда там устраивались лекции с показом слайдов, Нэнси брала с собой «двух милых дружков». За год они прослушали лекции на самые разные темы – например, «Старинные английские купели в Херефордшире» или «Паломничество в Сантьяго». Когда же пришел черед Филиппы Таунсенд выступить там с рассказом об английских путешественницах в Индии, она поведала публике об «очаровательном альбоме» с фермы Видение; близнецы сидели очень довольные в первом ряду, и в петлицах у них красовались одинаковые красные туберозы.

Потом, когда в дальнем конце зала подавали угощение, Льюиса отвел в угол какой-то мясистый человек с бегающими глазками в лиловой рубашке в полоску. Он говорил очень быстро, проглатывая часть звуков, скаля потемневшие зубы и обмакивая имбирное печенье в кофе.

Он всучил Льюису свою визитную карточку, на которой было написано: «Вернон Коул – Антикварный „Пендрагон“, Росс-он-Уай», и спросил, можно ли нанести им визит.

– Да, можно, – ответил Льюис, не вполне понимавший, что значит «антикварный», но подумавший, что это должно быть как-то связано с любителями старины. – Будем рады вас видеть.

На следующий же день мистер Коул приехал на «Фольксвагене» с прицепом.

Моросил дождик, гора тонула в тумане. Собаки подняли лай, когда незнакомец начал пробираться к дому, обходя лужи цвета кофе с молоком. Льюис с Бенджамином в это время чистили коровник и не очень обрадовались тому, что их отрывают от этого занятия, но, чтобы не быть невежливыми, воткнули навозные вилы в дымящуюся кучу и попросили гостя проследовать в дом.

Торговец антиквариатом вел себя совершенно непринужденно. Он без малейшего стеснения осматривал комнату; перевернул вверх дном блюдце и сказал: «Далтон»; пристально вгляделся в краснокожего индейца, чтобы удостовериться, что это всего лишь репродукция; потом поинтересовался, нет ли в доме апостольских ложечек.

Через полчаса, размазывая клубничный джем по бутерброду, он спросил:

– Вы когда-нибудь слышали о прорицателе Нострадамусе? Никогда? Ну и ну!

Затем он сообщил, что Нострадамус жил много веков назад во Франции, но при этом «точь-в-точь» предсказал появление Гитлера; антихрист, о котором он говорил, скорее всего, воплотился в полковнике Каддафи, а еще он предрекал, что в 1980 году наступит конец света.

– В тысяча девятьсот восьмидесятом?

– В тысяча девятьсот восьмидесятом.

Лица у близнецов вытянулись, и они уныло уставились на свои чайные приборы.

После этого мистер Коул плавно закруглил свой монолог, подошел к пианино, дотронулся до секретера, когда-то принадлежавшего Мэри, и сказал:

– Это просто ужасно!

– Что ужасно?

– Прекрасное маркетри – и в таком состоянии! Это просто кощунство!

Шпон на откидной крышке секретера вспучился и растрескался, нескольких кусочков мозаики недоставало.

– Его нужно реставрировать! – продолжал делец. – Я как раз знаю одного мастера.

Близнецам неприятно было думать о том, что мамин секретер куда-то увезут, но мысль о том, что они загубили реликвию, напоминавшую им о Мэри, причиняла им еще большее огорчение.

– Вот как мы сделаем, – продолжал трещать их гость. – Я сейчас заберу его с собой и покажу мастеру. А если мастер не управится в течение недели, я просто привезу секретер обратно.

Он достал из кармана маленький блокнот с отрывными листками и застрочил что-то неразборчивое:

– Так… мм… сколько мы тогда напишем, а? Сто фунтов?.. Сто двадцать! Так-то оно лучше будет! Ну вот, распишитесь здесь, хорошо?

Льюис подписался. Бенджамин тоже. Агент оторвал нижний листок с копией расписки, подхватил свою «находку», пожелал им приятного вечера и ушел.

После двух бессонных ночей близнецы решили отправить Кевина за своим секретером. Но не успели: почтальон доставил им выписанный чек – на 125 фунтов.

От изумления на них нашло головокружение, и им пришлось немножко посидеть.

Кевин арендовал машину и предложил отвезти их в Росс, но у них не хватило смелости. Нэнси предлагала лично «отлупить» этого негодяя, но, как-никак, ей было восемьдесят пять лет. А когда они обратились к адвокату Ллойду, он взял у них расписку, разобрал накарябанные там слова: «Один старинный секретер Шератон. Для продажи или возвращения» и покачал головой.

Мистер Ллойд все-таки направил торговцу написанное официальным юридическим языком письмо, но вскоре получил не менее официальный ответ: адвокат мистера Коула заявлял, что затрагивается профессиональная репутация его клиента, и угрожал судебным иском.

Оставалось только развести руками.

Разозленные и обесчещенные, близнецы удалились в свою скорлупу. Если бы они лишились секретера из-за кражи или пожара, они еще как-то примирились бы с потерей. Но потеряли-то они его из-за собственной глупости, по вине человека, которого сами же пригласили в дом, который сидел за столом Мэри и пил чай из ее чашек. Эта мысль так терзала и мучила их, что довела до болезни.

Бенджамин слег с приступом бронхита, Льюис – с воспалением внутреннего уха, и на выздоровление ему понадобилось больше времени (хотя, пожалуй, окончательно он так и не поправился).

С тех пор они жили в вечном страхе перед грабителями. По ночам баррикадировали входную дверь. Льюис купил ящик патронов и держал их под рукой, рядом со старым ружьем 12-го калибра. Однажды декабрьской ночью, когда дул сильный ветер, они услышали, как кто-то колотит в дверь. Они неподвижно лежали под одеялом, пока стук не затих, а на рассвете обнаружили Мег из Скалы, уснувшую на крыльце среди резиновых сапог.

От холода она вся закоченела. Братья отвели ее к очагу и усадили на табурет; Мег расставила ноги, уперла локти в колени, охватила руками щеки и первая нарушила молчание:

– А Джим-то помер! Да, – тихо и монотонно забубнила она, – ноги у него замшивели, руки стали красными, как огонь. Я уложила его в постель, он и уснул. Ночью просыпаюсь, а собаки-то тявкают, и Джим уже не в кровати, а на полу лежит – видать, стукнулся сильно, голова вся искровавилась. Но он живой был и разговаривал, и тогда я его обратно уложила.

«Ну, не тужи! – говорит. – Ты корми их! – говорит. – Корми овец-то! Давай им сено, если будет! Корми их, голодом не мори! Пони давай остатки пирога, пусть едят! А солнце-то высоко! Солнце светит! Я его вижу! Солнце светит сквозь сливы…»

Так он и сказал – про сливы. А я пощупала его ноги – холодные они. Пощупала еще – а он уже весь холодный. И собаки как вдруг завоют, завоют, и затявкают, и ну с цепей рваться… Тогда я поняла, что Джим помер!..