Кевин рос с немыслимой быстротой: ни Бенджамин, ни Льюис не поспевали за ним. Казалось, еще прошлым летом мальчик пел дискантом – и вот наступило следующее, а он уже превратился в длинноволосого смельчака и лихо управлял мустангом на представлении в Леркенхоупе.

Когда ему исполнилось двенадцать лет, близнецы написали завещание в его пользу. Адвокат Оуэн Ллойд указал им на то, что предпочтительнее еще при жизни передать Видение в собственность Кевина. Нет-нет, он, конечно, никоим образом не собирается влиять на их решение: но если они проживут еще пять лет, тогда за вступление в наследство не придется платить пошлину государству.

– Не придется платить? – оживился Бенджамин и, чтобы лучше слышать адвоката, навис над столом.

– Ничего – только гербовый сбор, – ответил мистер Ллойд.

Уже одна мысль о том, что можно обжулить правительство, показалась Бенджамину весьма соблазнительной. Кроме того, он считал, что Кевин не способен ни на что дурное. Если у него и были недостатки, то в точности такие, как у Льюиса, – и это делало их даже симпатичными.

Конечно же, продолжал мистер Ллойд, Кевин по закону будет обязан заботиться о них в старости, – особенно, добавил он, чуть понизив голос, «если кто-нибудь из вас двоих заболеет…»

Бенджамин бросил вопросительный взгляд на Льюиса, и тот кивнул.

– Вот и хорошо, – сказал Бенджамин и поручил адвокату составить договор дарения. Кевин должен был унаследовать всю их собственность по достижении двадцати одного года – а близнецам к тому времени исполнится восемьдесят.

Как только договор был подписан, мать Кевина миссис Редпат принялась донимать их. Пока вопрос о наследовании оставался подвешенным в воздухе, она соблюдала дистанцию и держалась в рамках вежливости. А тут она буквально в одночасье сменила тактику. Отбросив всякие приличия, стала вести себя так, словно ферма принадлежала ей по праву рождения, словно близнецы обманом лишили ее собственности. Она клянчила деньги, рылась в их ящиках и отпускала колкие шутки о том, что они спят в одной кровати.

Она говорила:

– Как можно готовить на этой старой плите! Неудивительно, что еда отдает сажей! Вы хоть слышали о том, что существуют электрические плиты?.. А этот каменный пол? В наше-то время! Это так негигиенично! Здесь нужен слой гидроизоляции, а сверху – хорошенькая виниловая плитка.

Однажды в воскресенье, просто чтобы испортить всем обед, она вдруг объявила, что ее мать – богатая вдова в Калифорнии – жива и здорова.

Бенджамин от удивления выронил вилку, а потом покачал головой.

– Навряд ли, – сказал он. – Она бы написала, если б жива была.

Тут миссис Редпат разразилась крокодиловыми слезами. Никто никогда ее не любил. Она оказалась никому не нужна. От нее всегда отказывались, отворачивались.

Желая утешить ее, Льюис достал шкатулку с серебром, завернутую в зеленое сукно, и вынул оттуда крестильную ложечку Ребекки. Глаза у миссис Редпат вдруг сузились. Она резким, требовательным тоном спросила:

– А что еще у вас есть из маминого?

Близнецы отвели ее на чердак, отперли сундук и разложили все детские вещицы, остававшиеся от их сестры. Солнечный зайчик, упавший через люк на крыше, забегал по клетчатому пальто, белым шелковым чулкам, сапожкам с застежками на пуговицах, берету с помпоном и блузкам с кружевными оторочками.

Близнецов так тронул вид этих грустных смятых реликвий, что они невольно перенеслись в те другие, совсем уже далекие воскресные дни, когда вся семья ездила на заутреню в отцовской двуколке. А потом миссис Редпат, даже не спросив у них разрешения, завернула все эти вещички в узел и была такова.

Кевин тоже начал огорчать их.

Он был очень обаятелен – Бенджамин даже подарил ему мотоцикл, – но в то же время оказался безнадежно ленив и пытался скрыть свою лень под болтовней, уснащенной техническим жаргоном. Он высмеивал агротехнические методы, которым следовали близнецы, и донимал их бесполезными рассуждениями о силосовании и искусственном осеменении.

По идее, два дня в неделю Кевин должен был работать на ферме, а три дня – посещать занятия в местном политехническом колледже. На деле же он прогуливал и работу, и учебу. Появлялся лишь время от времени – в солнцезащитных очках и джинсовой куртке, украшенной заклепками и черепом. С запястья у него свисал маленький транзисторный приемник. На предплечье красовалась татуировка – змея. Он попал в дурную компанию.

Весной семьдесят третьего старую ферму в Гиллифайноге купила молодая американская пара, Джонни и Лейла, чтобы устроить там «общину». Кое-какой капитал у них имелся. О магазине здоровой пищи, который они открыли на Замковой улице, судачил весь город; а Льюис Джонс, зайдя туда однажды и все осмотрев, сказал потом, что «это похоже на склад кормов для скота».

Некоторые члены коммуны расхаживали в просторных оранжевых одеяниях и брили головы. Другие собирали длинные волосы в хвостики и одевались по моде викторианской эпохи. Они держали стадо белых коз, играли на гитаре и на флейте, а иногда их видели в саду при общинном доме: они сидели кружком, скрестив ноги и полузакрыв глаза, ничего не говорили и не делали. Миссис Оуэн Морган распустила слух, будто эти хиппи спят вповалку, «как свиньи».

В августе того же года Джонни выстроил прямо в огороде странную алую башню, на которой вывешивались похожие на ленты флажки, изукрашенные розовыми цветами и вязью черных букв. По мнению миссис Морган, это были какие-то культовые значки. Она считала их индийскими надписями.

– Значит, они паписты, да? – переспросил Льюис, не расслышав ее слова из-за тарахтенья трактора.

Они стояли возле молельни в Майсифелине.

– Да нет же! – прокричала она. – Папа – это в Италии!

– Ну да, – кивнул он.

Через неделю он подвез рыжебородого великана, одетого в короткий жилет из домотканой материи. Ноги у него были обмотаны мешковиной: по его словам, кожаную обувь он не носит по принципиальным соображениям.

Высаживая парня у ворот общинного дома, Льюис спросил, что значат эти черные буквы на флажках. Тот поклонился, молитвенно сложил руки и очень медленно, певуче произнес:

– ОМ МАНИ ПАДМЕ ХУМ! – и потом так же медленно перевел: – О жемчужина, сияющая в цветке лотоса!

– Большое спасибо, – поблагодарил Льюис, дотронулся до края своей шляпы и включил передачу.

После этой встречи близнецы изменили свое мнение о хиппи, и Бенджамин высказал догадку, что они «просто так отдыхают». Однако им все равно не хотелось, чтобы Кевин крутился у них. Однажды он явился к дядьям в разгар зеленоватого заката, неуверенной походкой, покачиваясь, прошел по садовой дорожке, вошел в кухню с каким-то остекленевшим, отсутствующим взглядом и бросил свой желтый шлем на кресло-качалку.

– Ты что, напился? – спросил Бенджамин.

– Нет, дядя, – усмехнулся мальчик. – Грибов наелся.