Это был милый мальчик, живой и ласковый, ему нравились фруктовые пироги дяди Бенджамина, нравилось кататься вместе с дядей Льюисом на тракторе.

В школьные каникулы мать присылала его погостить на целые недели, и близнецы думали о приближении первого учебного дня с не меньшей тоской, чем сам Кевин.

Сидя на брызговике трактора, он любил наблюдать, как лемех плуга вонзается в стерню, а серебристые чайки с пронзительными криками носятся над свежевзрыхленной бороздой. Он видел, как рождаются ягнята, как собирают урожай картофеля, как телится корова, а однажды наблюдал, как прямо на поле появился на свет жеребенок.

Близнецы говорили, что когда-нибудь все это достанется ему.

Они окружали его заботой, словно маленького принца, прислуживали ему за столом, твердо запомнили, что он не любит сыр и свеклу; они отыскали для него на чердаке старый волчок, который гудел, как довольная пчела. Пытаясь идти по следам собственного детства, они даже подумывали, не свозить ли мальчика на море.

Иногда по вечерам глаза у Кевина слипались от сна, он ронял голову на руки и, зевая, просил:

– Пожалуйста, отнесите меня наверх.

И тогда они относили его в свою бывшую спальню и переодевали в пижаму, а потом на цыпочках удалялись, оставив ночной свет.

На огороде Кевин высадил латук, редиску и морковку, а еще целую грядку душистого горошка. Ему нравилось слушать, как звонко гремят семена в пакетиках, но двулетние растения сеять не желал.

– Ждать целых два года! – ныл он. – Нет, это слишком долго!

Захватив ведро, он уходил на охоту к живым изгородям и подбирал там все, что привлекало его внимание: жаб, улиток, мохнатых гусениц. Однажды он притащил землеройку. А когда его головастики превратились в лягушат, он выстроил для них лягушачий замок на большом булыжнике посреди старой каменной лохани.

Примерно в ту пору фермер, живший ниже Кум-Кринглина, устроил у себя турбазу с прогулками на пони, и в летние месяцы через Видение порой проезжало верхами до пятидесяти мальчиков и девочек, поднимавшихся к вершине горы. Часто они забывали закрыть ворота; они истоптали все пастбище, превратив его в грязное месиво. Кевин сделал табличку с предостерегающей надписью: «Посторонним вход запрещен!»

Однажды днем Льюис косил крапиву у свинарника и вдруг увидел, как через поле к нему бегом несется Кевин.

– Дядя! Дядя! – кричал он, тяжело дыша. – Там кто-то ужасно забавный.

Он потащил Льюиса за руку, и они вместе приблизились к краю лощины.

– Тсс! – Кевин поднес палец к губам. Потом, раздвинув листья, показал на что-то в зарослях. – Гляди! – прошептал он.

Льюис поглядел – и ничего не увидел.

Солнечные лучи процеживались сквозь ветки лещины, и берег ручья пестрел пятнами света. Звонко журчала вода. Сквозь гущу лесных купырей прорастали рахисы молодых папоротников. Ворковали вяхири. Где-то рядом трещала сойка, вокруг мшистого пенька щебетало и чирикало множество птичек помельче.

Вдруг сойка поднялась со своего насеста и вскочила на пенек. Маленькие птички разлетелись в стороны. Пенек зашевелился.

Это была Мег из Скалы.

– Тсс! – Кевин опять выставил палец.

Мег согнала сойку, и другие птички снова слетелись клевать корм с ее руки.

Кожа ее, да и вся одежда, была заляпана рыжей грязью. Трухлявым пеньком оказалась ее полусгнившая шляпа. А мхом, ползучими побегами и папоротниками – ее изношенные, изорванные зеленые фуфайки, приметанные одна к другой.

Некоторое время они понаблюдали за ней, а потом зашагали обратно.

– Она чудесная, правда? – сказал Кевин, утопавший по колено в нивяниках.

– Правда, – отозвался его дядя.

Как только начались рождественские каникулы, Кевин заявил, что хочет сделать «тете птичнице» подарок. Он купил на собственные карманные деньги шоколадный торт с глазурью; а так как по четвергам Джим всегда уходил на рынок, они с Льюисом дождались четверга, чтобы наведаться в Скалу с гостинцем.

Когда они пробирались к ферме через нагроможденные вокруг нее оборонительные укрепления, над горой нависали аспидные тучи. Ветер хлестал и морщил поверхность пруда. Мег была в доме – мешала собачью похлебку, запустив руки по локти в ведро. Увидев незваных гостей, она явно смутилась.

– Я принес тебе торт, – с запинкой проговорил Кевин, сморщив нос от вони.

Опустив глаза, Мег ответила:

– Вижу, спасибо большое! – и быстро выбежала из дома вместе с ведром.

Они услышали, как она кричит:

– А ну, заткнитесь, паршивцы!

Вернувшись в дом, Мег пояснила:

– Собаки совсем взбесились, сладу нет.

Она перевела взгляд с торта на мальчика и вдруг просияла:

– А может, я вам чаю сделаю, хотите?

– Хотим.

Она расщепила несколько веток топориком и развела огонь. Сюда уже много лет никто не заглядывал на чай. Она смутно припомнила тот день, когда мисс Файфилд учила ее накрывать на стол. Мег запорхала по комнате с проворством танцовщицы, и вот уже, выхватив откуда-то щербатую чашку и надтреснутую тарелку, сервировала стол на три персоны, причем каждому положила по вилке и ножу. Бросила в заварочный чайник щепотку чая, проткнула консервную банку со сгущенным молоком. Вытерла хлебный нож о бриджи, отрезала три толстых ломтя торта, а крошки бросила парочке бентамок.

– Бедняги! – сказала Мег. – Они от холода чуть не околели, и я перенесла их в дом, пусть здесь кормятся.

Робость покинула ее. Она сообщила, что Сара повезла Джима продавать уток.

– Так они сказали! – Она уперла руки в бедра. – Но ничегошеньки они не выручат, утки-то совсем старые. Пусть бы жили себе, вот что я думаю! Пусть бы жили! И кролики пусть живут! И зайцы! И горностаи пусть себе резвятся! Да и лисы тоже, я им зла не желаю. Пусть все твари Божии живут!..

Она обхватила свою кружку обеими руками и стала покачивать головой туда-сюда. Когда Льюис упомянул про туристов, которые стали кататься здесь на пони, щеки у нее сморщились от улыбки:

– Да-да, видала я их. Пьяные в стельку! Визжали, орали и валились из седла, пьяные как свиньи.

Кевин был в ужасе от грязи и запустения в доме, ему не терпелось поскорее уйти.

– Отрезать тебе еще кусок? – спросила Мег.

– Нет, спасибо, – ответил он.

Она отрезала себе – побольше – и с жадностью съела. Теперь Мег не стала бросать крошки курам, но собрала их и отправила в рот. Потом облизала кончики пальцев, один за другим, рыгнула и похлопала себя по животу.

– Ну, мы пойдем, – сказал Льюис.

Мег опустила глаза. И приунывшим голосом спросила:

– Сколько я вам должна за торт?

– Это подарок, – ответил Кевин.

– Тогда заберите его с собой. – Мег запихала остатки торта обратно в коробку и грустно накрыла его крышкой: – Не хочу, чтобы Джим застукал меня с тортом.

Выйдя во двор, Льюис помог Мег стащить брезент с нескольких тюков сена. Затаившаяся в складках дождевая вода скатилась вниз и пролилась Кевину на резиновые сапоги. На кровле амбара громыхал на ветру наполовину оторвавшийся жестяной лист. Внезапно налетевший порыв ветра поднял его в воздух, он полетел, как чудовищная птица, в их сторону и с лязгом приземлился на мусорную кучу.

Кевин упал плашмя на землю, вжавшись в грязь.

– Проклятый ветрище, – заметила Мег. – Крышу сдувает!

Мальчик крепко держался за дядину руку, когда они шагали по бугристому полю. Он весь перепачкался и хныкал от страха. В разрывах между летящими тучами сверкали кусочки синевы. Собаки одна за другой перестали лаять. Льюис с Кевином оглянулись и увидели Мег, стоящую возле ив и зовущую своих утят. Ветер доносил ее голос:

– Ути-ути! А ну-ка, идите сюда! Ути-ути!..

– Как ты думаешь, он поколотит ее? – спросил мальчик.

– Не знаю, – ответил Льюис.

– Наверное, он очень гадкий человек.

– Джим не такой уж злой.

– Не хочу больше туда ходить.