У нее были тронутые сединой рыжие волосы, карие глаза и нежные розовые щеки, какие нечасто можно увидеть у женщин ее возраста. Она не меньше минуты простояла у садовой калитки, нервно теребя щеколду. А потом сообщила братьям, что у нее к ним важный разговор.

– Так заходите в дом, – пригласил ее Льюис. – Выпьете с нами чая.

Она стала извиняться за сапоги, забрызганные грязью.

– Ничего страшного, уж мы-то грязи не боимся, – заметил он любезно.

Она сказала: «Бутербродов не надо!» – но приняла ломтик фруктового пирога и, нарезав его на тонкие полоски, стала изящно класть их одну за другой на кончик языка. То и дело окидывала взглядом комнату и дивилась вслух, как это у близнецов находится время протирать от пыли «все эти диковины». Она упомянула о муже, который работает в службе водоснабжения, о благоприятной погоде и о ценах на рождественские подарки.

– Да, – ответила она на вопрос Бенджамина. – Еще одну чашечку выпью.

Она взяла четыре куска сахара и наконец приступила к рассказу.

Всю жизнь она думала, что ее мать – вдова плотника, из-за нужды пускавшая в дом жильцов. Детство было несчастливое. А в июле прошлого года, когда старуха лежала при смерти, выяснилось, что на самом деле миссис Редпат – незаконнорожденный найденыш. Ее настоящая мать – девчонка с фермы на Черной горе – подбросила ее в 1924 году, а сама уплыла за океан с каким-то ирландцем.

– Ребеккина дочка, – тихо ахнул Льюис, и его чайная ложка звякнула о блюдце.

– Да, – сказала миссис Редпат, прочувствованно вздохнув. – Мою мать звали Ребекка Джонс.

Она достала свое свидетельство о рождении, сверилась с приходской метрической книгой, – и вот она здесь, их давно потерянная племянница!

Льюис по-новому присмотрелся к сидевшей перед ним симпатично-невзрачной женщине – и вдруг увидел в каждом ее жесте сходство с собственной матерью. Бенджамин помалкивал. В резкой тени, отбрасываемой голой электрической лампочкой, он успел заметить ее неприветливый рот.

– Вот погодите, вы еще увидите моего малыша Кевина! – Она потянулась к ножу и отрезала себе еще ломтик пирога. – Он вылитая копия вас обоих.

Она хотела привезти к ним Кевина уже завтра, но Бенджамин решительно воспротивился:

– Нет-нет. Мы сами когда-нибудь к вам заедем и посмотрим на него.

Всю следующую неделю братья пререкались, прямо как раньше.

Льюис решил, что Кевин Редпат – подарок, посланный им самим Провидением. А Бенджамин заподозрил (даже если вся эта история не просто небылица, даже если этот Кевин действительно их внучатый племянник), что миссис Редпат нацелилась на их деньги и добром это не кончится.

Семнадцатого декабря они получили рождественскую открытку с Санта-Клаусом в санях, запряженных оленями: «Поздравляем с зимними праздниками! Мистер и миссис Редпат и Кевин». Потом она снова приехала и за чаем спросила братьев, не хотят ли они сегодня же вечером съездить вместе с ней в Лланфехан на рождественский спектакль, в котором ее сын будет играть Иосифа-плотника.

– Да! Я поеду с вами, – без раздумий отозвался Льюис.

Сняв чайник с конфорки, он кивнул брату и пошел наверх – бриться и переодеваться. Бенджамин, оставшись в кухне один, почувствовал сильное смущение. Подумав, он тоже поднялся в спальню.

Когда они наконец выехали, уже стемнело. Небо было ясное, звезды вращались, как крошечные огненные колеса. Изгороди окутал иней, и в свете фар деревья и кусты казались присыпанными мукой. Фургон забуксовал на одном из поворотов, но миссис Редпат вела осторожно. Бенджамин сидел сзади на мешке, набитом соломой, и, стиснув зубы, терпел тряску. Когда они наконец подъехали к залу собраний при молельне, она сразу побежала проверять, переоделся ли Кевин к представлению.

Внутри стоял жуткий холод. Тепло от пары парафиновых печек не доходило до задних скамеек. Под дверь с завыванием задувал сквозняк, от половиц неприятно пахло хлоркой. Зрители рассаживались по местам, не снимая пальто и шарфов. Проповедник – миссионер, вернувшийся из Африки, – здоровался с каждым прихожанином за руку.

Поперек сцены был натянут занавес из трех бывших армейских серых одеял, усеянных молеточинами.

Миссис Редпат вернулась и села рядом со своими дядьями. Свет выключили – оставили только освещение на сцене. Зрители услышали детское перешептывание из-за занавеса.

На сцену вышла учительница и уселась на табуретку. На ней была вязаная шапочка такого же пюсового оттенка, что и азалия, стоявшая на фортепиано; когда ее пальцы застучали по клавишам, шапка начала подпрыгивать, а лепестки азалии – подрагивать.

– Рождественский гимн номер один, – объявила она. – «О милый город Вифлеем» – его исполнят только дети.

После первых аккордов из-за занавеса долетели нерешительные высокие звуки; сквозь молеточины близнецы заметили какое-то серебристое мельтешение: это шевелились нимбы ангелочков, сделанные из блестящей фольги.

Гимн смолк, и на сцену вышла светловолосая девочка в белой ночной рубашке, вся дрожавшая от холода. Ее корону спереди украшала звезда из серебряной бумаги.

– Я – Вифлеемская звезда… – проговорила девочка, стуча зубами. – Десять тысяч лет назад Бог повесил на небо большую звезду. Я – эта самая звезда…

Она закончила свой пролог. Потом занавес резко отдернули (так, что все услышали визгливый скрип механизма), и перед публикой предстала Дева Мария в синем наряде, на красной резиновой подушечке для коленопреклонения. Она мыла пол своего дома в Назарете. И перед ней стоял ангел Гавриил.

– Я – ангел Гавриил, – произнес он сдавленным голосом. – И я пришел сообщить тебе, что у тебя родится ребенок.

– Ах! – ответила Дева Мария и вся вспыхнула. – Благодарю вас, сэр!

Но ангел скомкал следующую реплику, Мария скомкала свою, и оба, не зная, что делать дальше, продолжали растерянно стоять и молчать.

Учительница попыталась суфлировать, но, видя, что ничего не получается и сцену уже не спасти, крикнула: «Занавес!» и попросила всех присутствующих спеть гимн «Когда во граде Давида»[70].

Слова этой песни все помнили наизусть, так что в гимнарий[71] подсматривать не пришлось. Когда занавес снова отдернули, все расхохотались при виде составленного из двух частей осла, который лягался, брыкался, иакал и кивал большой головой из папье-маше. Двое рабочих сцены принесли тюк соломы и кормушку для телят.

– Вот он, мой Кевин! – шепнула миссис Редпат, легонько ткнув Бенджамина в ребра.

На сцену вышел мальчик в зеленом клетчатом халате. Голова у него была замотана в оранжевое полотенце, к подбородку приклеена черная борода.

Близнецы, выпрямив спину, стали тянуть шею, чтобы лучше его рассмотреть, но, вместо того чтобы встать к публике лицом, Иосиф-плотник робко отвернулся куда-то вбок и адресовал свою реплику в сторону задника:

– Сэр, у вас не найдется для нас комнаты? Моя жена родит с минуты на минуту.

– У меня все номера заняты, – отвечал Реувен, хозяин постоялого двора. – Весь город битком набит народом – все ринулись платить налоги. Я тут ни при чем, это римское правительство виновато!

Потом он показал пальцем на ясли и сказал:

– А впрочем, у меня есть хлев – вот он. Если хотите, можете там переночевать.

– О, спасибо вам большое, сэр! – обрадовалась Дева Мария. – Это вполне устроит нас, мы люди скромные.

И она принялась перекладывать солому. Иосиф по-прежнему стоял спиной к зрителям. Вдруг он воздел правую руку к небесам.

– Мария! – громко прокричал он, внезапно набравшись смелости. – Я что-то вижу вон там! Мне кажется, это крест!

– Крест? Ох, не произноси лучше это слово. Оно напоминает мне о Цезаре Августе!

Сквозь двойной слой вельвета Льюис почувствовал, как задрожала коленка брата, потому что Иосиф-плотник вдруг обернулся – и улыбался в их сторону.

– Да, – сказала Дева Мария в конце последней сцены представления, – мне кажется, это самый прекрасный младенец на всем белом свете.

Близнецы Джонсы тоже перенеслись в Вифлеем. Но они смотрели вовсе не на пластмассового пупса. Не на хозяина постоялого двора и не на пастухов. Не на осла из папье-маше, не на живых овец, щипавших сено. Не на Мельхиора с коробкой конфет. Не на Каспара с флаконом шампуня. Не на темнокожего Бальтазара в короне из красного целлофана и с баночкой имбирного порошка. Не на херувимов и серафимов, не на Гавриила, даже не на Деву Марию. Они видели лишь одно овальное лицо с серьезными глазами и черной челкой под тюрбаном из банного полотенца. Когда хор ангелов запел: «Мы тебя качаем»[72], братья тоже закачали головами в такт, и на их цепочки от часов закапали слезы.

После представления священник сделал несколько фотоснимков со вспышкой. Пока матери переодевали детей в молельне, близнецы дожидались снаружи.

Вдруг донесся пронзительный крик:

– Кевин!.. Кевин!.. Если ты сейчас же сюда не подойдешь, я тебя отшлепаю!