Первым трактором, появившимся в Видении, стал «Фордсон Мейджор». Корпус у него был синий, колеса – оранжевые, название выведено рельефными оранжевыми буквами на боку радиатора.

Льюис очень любил свой трактор, думал о нем как о женщине и даже хотел дать ему женское имя. Сначала он склонялся в пользу Моди, потом ему больше понравилось Мэджи, потом Энни; но ни одно из этих имен не подошло к характеру машины, и в итоге она так и осталась безымянной.

Прежде всего, ею было чрезвычайно трудно управлять. Однажды она очень испугала Льюиса, внезапно резко повернув вбок – в канаву. А когда он по ошибке принял муфту поворота за тормозную педаль, машина врезалась в изгородь. Но потом, хорошенько объездив ее, Льюис даже задумался, не поучаствовать ли ему в соревнованиях по пахоте.

Больше всего ему нравилось слушать, как машина плавно несется на всех восьми цилиндрах, урча ровным тоном, или тарахтит вверх по склону, таща за собой плуг.

Ее двигатель тоже поражал сложностью устройства, совсем как женская анатомия. Льюису вечно приходилось проверять разные втулки, возиться с карбюратором, засовывать шприц со смазкой в похожие на соски выступы и вообще тревожиться об общем состоянии ее здоровья.

При малейшем треске или шипении он лез за руководством по эксплуатации и зачитывал вслух перечень возможных недугов: «Неправильно вставленная воздушная заслонка… Слишком густая смазка… Бракованная резьба… Грязь в поплавковой камере», при этом у его брата лицо принимало такое выражение, словно ему приходится выслушивать отборные непристойности.

Бенджамин постоянно брюзжал, что содержание трактора обходится очень дорого, и то и дело приговаривал:

– Придется нам опять к конной тяге вернуться.

После покупки плуга, рядовой сеялки и шарнирной муфты оказалось, что количество необходимых приспособлений и деталей, а следовательно, и расходы только растут до бесконечности. Зачем только Льюису понадобилась картофелекопалка-швырялка? Какой смысл покупать пресс-подборщик для сена? Или навозоразбрасыватель? Когда уже все это закончится?

Льюис лишь отмахивался от брата и предоставлял бухгалтеру объяснять, что они не только не разорены, а, напротив, вполне преуспевают.

В 1953 году у них произошла неприятная стычка с государственной налоговой службой. С тех пор как умерла Мэри, братья не платили ни одного пенса налогов. Наведавшийся к ним инспектор хотя и обошелся с ними мягко, все же настоятельно порекомендовал обратиться за советами к профессионалам.

У молодого человека, который пришел провести ревизию их финансовых дел, был нездоровый цвет лица, прыщи и недокормленный вид обитателя дешевого жилья – но даже он поразился аскетизму Джонсов. Одежду они донашивали старую, и ее запросто могло хватить до конца жизни; а поскольку с бакалейщиками, ветеринарами и торговцами сельхозтехникой братья расплачивались чеками, с наличными деньгами они почти не имели дела.

– Сколько же нам тогда записать в мелкие расходы? – спросил бухгалтер.

– Это вы про карманные деньги? – уточнил Бенджамин.

– Ну да, карманные расходы, можно и так сказать!

– Фунтов двадцать, наверное?

– В неделю?

– Да какое там… Двадцатки нам на целый год хватает.

Когда молодой человек попытался втолковать братьям о выгоде работы в убыток, Бенджамин наморщил лоб и сказал:

– Так неправильно.

К 1957 году на счету фермы Видение накопилась весьма крупная налогооблагаемая прибыль, и бухгалтер тоже заметно «округлился». Над поясом его трикотажных рейтуз выпирало внушительное пивное брюхо. Наряд дополняли жокейский пиджак, желтые носки и сапожки для верховой езды. Он постоянно ругал какого-то мистера Насера[68].

Однажды он грохнул кулаком по столу:

– Или вы тратите пять тысяч фунтов на сельхозтехнику, или просто дарите эти деньги правительству!

– Ну раз так, пожалуй, мы купим еще один трактор, – сказал Бенджамин.

Льюис изучил множество рекламных проспектов и остановил свой выбор на фирме «Интернэшнл Харвестер». Он заранее расчистил конюшню, превратив ее в сарай и, выждав для покупки погожий ясный день, пригнал из Рулена новенькую машину.

Эта красавица вовсе не предназначалась для работы в полях. Льюис чистил ей шины, протирал тряпочкой от пыли, изредка катался на ней по улицам – просто чтобы выгулять; но целыми годами он держал ее в нарядной праздности под замком в сарае. Время от времени припадал к щелке в двери и любовался алым корпусом машины, будто мальчик, тайком заглядывающий в бордель.

На пятидесятые годы пришлось немало зрелищных авиакатастроф: с неба упали две «Кометы», а на авиашоу в Фарнборо истребитель рухнул на толпу и убил тридцать зрителей. Бенджамину прооперировали грыжу, Видение подключили к электрическим сетям, а люди из старшего поколения один за другим заболевали и умирали. Едва ли месяц проходил, чтобы в молельне кого-нибудь не провожали в последний путь. Когда же на юге Франции умерла старая миссис Бикертон (в девяносто два года утонула в собственном бассейне), в приходской церкви состоялась красивая поминальная служба, а потом миссис Нэнси из замка устроила застолье для всех бывших арендаторов и работников поместья.

Сам замок лежал в руинах и продолжал разрушаться, пока одним августовским вечером туда не забрался какой-то школьник, чтобы пострелять крыс из лука со стрелами. Он уронил зажженную сигарету, начался пожар, и все сгорело дотла. А потом, в апреле 1959 года, Льюис неудачно упал с велосипеда.

Он поехал в тот день с букетиком желтофиолей в Майсифелин, на родительские могилы. День был очень холодный. Пряжка его теплого пальто вдруг расстегнулась, конец пояса попался в спицы переднего колеса, и Льюис вверх тормашками перелетел через руль. Пластический хирург в херефордской больнице заново сделал Льюису нос, но он навсегда остался глуховат на одно ухо.

День шестидесятилетия стал для близнецов чуть ли не траурным днем.

Всякий раз, когда они отрывали лист календаря, на них накатывали мрачные мысли о жалкой старости. Они обращались к стене, увешанной семейными фотографиями: множество рядов улыбающихся лиц, и все они умерли или уехали невесть куда. Как же так получилось, горестно думали братья, что они теперь совсем одни?

Пререкания между ними давно остались позади. Они были так же неразлучны, как и до детской болезни Бенджамина. Но все-таки, быть может, где-то на белом свете есть еще родственник, которому они могли бы довериться? Какой смысл владеть землей и тракторами, если у них нет единственно главного: наследника?

Они смотрели на олеографию с краснокожим индейцем и вспоминали о дядюшке Эдди. Может, у него есть внуки? Но, скорее всего, они живут в Канаде и никогда сюда не приедут. Близнецы задумывались даже о сыне их старого приятеля Манфреда – светлоглазом мальчугане, который иногда бывал у них в гостях.

Манфред завел собственную птицеферму (в каких-то ниссеновских[69] бараках, поставленных для польских беженцев) и, несмотря на свой сильный гортанный акцент, был теперь «больше англичанином, чем сами англичане». В порядке одностороннего письменного обязательства он сменил фамилию с Клуге на Клегг. Манфред носил зеленые твидовые костюмы, редко пропускал скачки с препятствиями и сделался председателем местной консервативной организации.

Он с гордостью повез близнецов к себе – показать им свою ферму. Но проволочные клетки, вонь куриного помета и рыбной муки и особенно вид голых, ощипанных шей несчастных птиц вызвали у Бенджамина такое отвращение, что он предпочитал больше никогда туда не ездить.

В декабре 1965 года на листе перекидного календаря были изображены скованные льдом Норфолкские озера. Одиннадцатого декабря (близнецы навсегда запомнили точную дату) в их двор заехал ржавый «форд» с фургоном. Из него вышла женщина в резиновых сапогах и представилась: миссис Редпат.