Эджи Уоткинс умерла жуткой зимой 1947 года. Ей было уже больше девяноста лет. Крышу завалило снегом, и умирала она в темноте.

У Джима закончилось сено. Коровы мычали так, что никто не мог уснуть. Собаки скулили, коты шныряли туда-сюда с выпученными от голода глазами. Семь пони Джима пропали где-то в горах.

Он запихнул окоченевшее тело матери в мешок и положил на поленницу, куда не достанут собаки (но кошкам и крысам такая высота оказалась нипочем). Через три недели, когда началась оттепель, Джим с Этель погрузили покойницу на санки и повезли хоронить в Леркенхоуп. Кладбищенский сторож был поражен, увидев, в каком состоянии труп.

Через несколько дней Джим нашел своих пони: все семеро застряли в расщелине между скалами. Они так и издохли, встав в круг, мордами к центру, будто спицы в колесе. Джим хотел вырыть для них могилу, но Этель не пустила его и заставила помогать по дому.

В торцевой стене в одном месте наметилось вздутие, и вся она, похоже, собралась обрушиться. Некоторые потолочные балки прогнулись под тяжестью снега. Джимовы чучела животных пропитались ледяной водой, она стекала с них на пол чердака и просачивалась в кухню. И хотя Джим твердил: «Я раздобуду черепицу и все залатаю, будет как новенькое», в итоге он просто расстелил на крыше дырявый брезент, и этим все закончилось.

Когда наступила весна, он попытался укрепить стену снаружи камнями и шпалами, но только расшатал основание, так что стена совсем ввалилась внутрь. Следующей зимой в восточном конце дома уже никто не жил, да и некому было там жить, потому что все девочки Уоткинс, кроме Крошки Мег, разъехались.

Лиззи, выйдя замуж за Манфреда, делала вид, что никакой Скалы вообще не существует. Бренни уехала с «каким-то темнокожим» – американским солдатом, и о ней долго не было вестей, пока наконец не пришла открытка откуда-то из Калифорнии. Сара познакомилась на ярмарке в Рулене с одним подрядчиком, и он увез ее к себе на маленькую ферму за Бегвинсом.

Сара была крупнокостной, краснолицей молодой женщиной со всклокоченными черными волосами и очень непредсказуемым характером. Ее преследовал один большой страх – скатиться в нищету, и поэтому она порой казалась черствой и расчетливой. Однако, в отличие от Лиззи, не забывала о Скале и старалась следить, чтобы там не голодали.

В 1952 году, после того как очередная буря превратила кухню в совершенно непригодное для житья помещение, Этель оставила это место курам и уткам, перетащив всю мебель в единственную оставшуюся комнату.

Теперь эта комната выглядела как сарай старьевщика. За выгнутой скамьей стоял дубовый сундук, на нем громоздился высокий комод и целая башня из картонных коробок. На столах в беспорядке стояли всевозможные плошки, миски, кастрюли, кружки, банки из-под варенья, грязные тарелки, да еще и ведро с кормом для птицы. Все трое обитателей дома спали на раскладной кровати. Скоропортящиеся продукты помещали в корзины, которые подвешивались к потолочным балкам. На каминной полке кучами валялась всякая всячина – от мисок для бритья до ножниц для стрижки овец: все это ржавое, изъеденное червями, заляпанное свечным салом и испещренное мушиным пометом.

По подоконнику маршировала шеренга безголовых оловянных солдатиков.

Когда со стены осыпа́лась штукатурка, Джим запихивал в пустоты скомканные газеты и кровельный картон.

– Так даже лучше, – говорил он жизнерадостно, – ветер не задует.

Дым, проникавший внутрь из засоренного дымохода, обволакивал все бурой смолистой пленкой. Со временем стены сделались такими липкими, что, если Джиму нравилась какая-нибудь картинка – будь то открытка из Калифорнии, яркая бумажка с консервной банки с гавайским ананасом или ножки Риты Хейворт, – ему достаточно было приложить ее к стене и прихлопнуть ладонью – так оно и держалось.

Если к дому приближался кто-то незнакомый, Джим доставал свое древнее ружье, заряжавшееся с дула. Правда, ни дроби, ни пороха в запасах давно уже не водилось. Однажды, когда заявился налоговый инспектор и осведомился, не здесь ли живет «мистер Джеймс Уоткинс», Джим выглянул из-за частокола и покачал головой:

– Давненько его тут не видывали. Во Францию отбыл! Я слыхал, с немчурой там воюет.

Этель, несмотря на приступы эмфиземы, в базарные дни ходила пешком в город. Она быстрым шагом шла посередине улицы, всегда в одном и том же грязном рыжем твидовом пальто. На шее у нее висела лошадиная подпруга, на которой по обеим сторонам болтались хозяйственные сумки.

Однажды на гребне горы Кефн с ней поравнялся на своем новом тракторе Льюис Джонс. Помахав, она попросила его притормозить, а потом вскочила на подножку.

С тех пор она, выходя из дома, всегда подгадывала время, чтобы он подвозил ее до города. Льюис ни разу не слышал от нее ни слова благодарности; спрыгивала она у военного мемориала. Все утро Этель рыскала по торговым рядам и подбирала все, что укатилось, упало или было выброшено. А ближе к полудню наведывалась в бакалею «У Протеро».

Зная, что Этель нечиста на руку, мистер Протеро подмигивал своему ассистенту, как бы говоря: «Пригляди за старушкой, ладно?» Этот добрый человек с лоснящимся лицом, лысый, как головка голландского сыра, всегда разрешал ей стащить банку сардин или кокос. Но если она переступала границы дозволенного и прихватывала, скажем, большую банку консервированной ветчины, он выскальзывал из-за прилавка и преграждал ей выход из магазина:

– Ну-ка, ну-ка, мисс Уоткинс! Что это у нас в сумочке сегодня утром, а? Что-то лишнее затесалось, верно?

Этель выслушивала все это, безучастно глядя в окно.

Так продолжалось год за годом, пока мистер Протеро не удалился от дел и не продал свой магазин. Он попросил новых хозяев смотреть на ее грешки сквозь пальцы, однако в первый же раз, когда Этель украла банку «Идеального молока», хозяева разыграли приступ праведного негодования и вызвали полицию.

Во второй раз ей выписали штраф в пять фунтов. А в третий последовало наказание посерьезнее: шесть недель в херефордской тюрьме.

После этого Этель сильно изменилась. Люди видели, как она ходит по рынку, словно сомнамбула, изредка нагибается, подбирает с земли пустую сигаретную пачку и запихивает к себе в сумку.

Однажды дождливым ноябрьским вечером пассажиры, ждавшие последнего автобуса, увидели в углу крытой остановки чью-то сгорбленную фигуру. Подошел автобус, и какой-то человек позвал:

– Эй! Проснитесь, проснитесь! Автобус упустите!

Он встряхнул Этель, но она была мертва.

Мег было в ту пору девятнадцать лет, она выросла в миниатюрную симпатичную девушку с ямочками на щеках, и глаза ее сияли ярче солнца.

Она просыпалась на рассвете и день-деньской трудилась, не покидая Скалу, – только иногда ходила собирать бруснику на склоне. Порой какой-нибудь заезжий турист, поднявшийся в горы, видел ее крохотную фигурку у края пруда: она гремела ведром, и к ней вразвалку семенили гуськом белые утки. Стоило кому-нибудь подойти поближе, как она опрометью бросалась к дому.

Мег никогда не снимала с себя ни одежду, ни шляпу.

Со временем эта шляпа – серый фетровый колокол, – захватанная жирными пальцами, сделалась похожей на коровью лепешку. Мег носила сразу две пары бриджей – коричневые поверх бежевых (они лопнули на коленях, так что нижняя часть, на шнуровке, облегала ноги, а верхняя свисала от талии отдельными длинными лоскутами) – и пять или шесть зеленых шерстяных фуфаек, до того дырявых, что сквозь дырки просвечивало голое тело. Когда одна фуфайка окончательно расползалась, Мег сохраняла нитки и штопала ими другие, делая сотни крошечных зеленых стежков.

Видя Мег в таком наряде, Сара очень раздражалась. Она покупала ей блузки, кардиганы и ветровки с капюшоном, но Мег упорно носила только свои зеленые шерстяные фуфайки, причем обязательно рваные.

Однажды, в очередной раз наведавшись на ферму, Сара увидела Джима по щиколотку в жидкой грязи. Он ворчливо спросил ее:

– Ну как дела? Зачем ты вообще к нам ездишь? Чего в покое нас не оставишь, а?

– Я не к тебе, а к Мег пришла! – резко ответила Сара, и он заковылял прочь, тихонько бранясь под нос.

Неделей раньше Мег жаловалась на боли в животе.

Распихав кур, Сара подошла к девушке – та сидела на корточках у очага и вяло обмахивала тлевшие угли. Лицо ее было искажено болью, руки покрылись болячками.

– Поедешь со мной, – заявила Сара. – Я отвезу тебя к врачу.

Мег задрожала, принялась раскачиваться взад-вперед и заунывно забубнила:

– Нет, Сара, я никуда не поеду. Очень мило с твоей стороны, Сара, но я никогда отсюда не уеду. Мы с Джимом, мы всегда рядом, вот так. Вместе работаем, вот так. Скотину кормим, птиц кормим, и жизнь у нас тут одна. А коли я уеду, бедняжки утки от голода помрут. Да и цыплята перемрут. А бедная курочка в клетке! Она совсем помирала, а я ее к жизни вернула. Коли уеду, она точно помрет. А птички в лощине? И они погибнут, коли я их кормить перестану! А кошка? Даже не знаю, что с кошкой-то будет, коли я уеду…

Сара пыталась ее переспорить. Врач живет всего в трех милях отсюда, говорила она, в Рулене.

– Ну не будь дурочкой! Его дом виден отсюда, с горы. Я отвезу тебя в больницу, а потом привезу обратно.

Но Мег засунула пальцы под поля шляпы и, накрыв лицо обеими ладонями, проговорила:

– Нет, Сара, я отсюда не поеду.

Через неделю она оказалась в херефордской больнице.

На рассвете в пятницу Сара проснулась от телефонного звонка: Джим звонил из телефона-автомата в Майсифелине. Из его бессвязного обрывочного лепета Сара поняла, что Мег стало совсем плохо, и она чуть ли не при смерти.

Поля вокруг Крайг-и-Феду замерзли, и Саре удалось подъехать на своем фургоне прямо к воротам. Дом и хозяйственные строения окутывал туман. Собаки выли и рвались на цепи. Джим стоял на пороге, подпрыгивая, будто раненая птица.

– Как она? – спросила Сара.

– Плохо.

В прихожей куры еще дремали на насестах. Мег с закрытыми глазами лежала на полу, среди птичьего помета, и тихонько стонала. Ее перекатили на доску и отнесли в фургон.

По пути при одной мысли о том, что врач увидит Мег в таком состоянии, Сара начала испытывать жгучий стыд. Поэтому вместо того, чтобы повезти ее прямиком в Рулен, она доставила больную к себе домой и там при помощи мыла, горячей воды и приличной одежды постаралась придать ей более пристойный вид. К тому времени, когда они добрались до приемной врача, у Мег уже начался горячечный бред.

Вышел молодой доктор и поспешил забраться в кузов.

– Перитонит! – Он выплюнул это слово сквозь зубы и крикнул своему помощнику, чтобы тот вызывал «скорую помощь».

Врач сердито отругал Сару за то, что она не привезла больную раньше.

У Мег остались лишь самые туманные воспоминания о неделях, проведенных в больнице. Металлические кровати, лекарства, бинты, яркие лампочки, лифты, тележки, подносы с блестящими инструментами – все это было так далеко от привычных предметов, что ей легче было считать эти картины обрывками привидевшегося ей кошмарного сна. Врачи даже не сочли нужным сообщить ей, что удалили матку. Она лишь запомнила их слова.

– Запущенная! Так они говорили – и про болезнь, и про меня. Запущенная! Но даже не сказали толком, что со мной.