Высокая, статная женщина с миндалевидными серыми глазами и золотистыми косами, толстыми, как буксирные канаты, Лотта Цонс покинула Вену за месяц до катастрофы. Ее отец-хирург был болен и отказался уезжать, а сестра не осознавала опасности. Лотта приехала на вокзал Виктория с дипломом по домоводству в сумочке – весной 1939 года для тех, кто хотел попасть в Англию, оставалась единственная проверенная лазейка: прикинуться профессиональной прислугой.

Любовь к Англии, возникшая из английской литературы, смешалась в ее памяти с пешими прогулками по Форарльбергу, горечавками, запахом сосен и страницами Джейн Остин, ослепительно сверкавшими под ярким альпийским солнцем.

Она двигалась с роскошной грацией дам, принадлежавших к досараевской эпохе[63]. Военные годы, проведенные в Лондоне, оказались самой мрачной порой ее жизни.

Вначале ее интернировали. Потом, получив диплом психотерапевта, Лотта устроилась на работу в клинику в районе Суисс-Коттедж, где проходили лечение жертвы авианалетов. Жалованья едва хватало на съем убогой комнатки. Питалась Лотта консервированной солониной и пакетированной картошкой, и ее жизненные силы таяли. Для приготовления пищи у нее была одноконфорочная газовая плита.

Иногда она виделась с другими беженцами-евреями в кафе в Хампстеде. Nusstorte[64] был несъедобным, а злословие только отнимало энергию, так что после этих встреч чуть ли не на ощупь она брела домой по темным, застланным туманом улицам, чувствуя себя еще более несчастной.

Пока длилась война, Лотта позволяла себе надеяться. Теперь же, после победы, надежда улетучилась. Из Вены не долетало никаких весточек. Увидев фотоснимки из Бельзена[65], она пришла в отчаяние.

Директор клиники предложил ей взять отпуск.

– Да, пожалуй, – неуверенно согласилась она. – А где тут у вас горы?

До Херефорда она доехала поездом, потом села на автобус до Рулена. Она целыми днями бродила по зеленым улицам и переулкам, не менявшимся со времен королевы Елизаветы. Пьянела от пинты процеженного сидра, заходила в увитые плющом церковные дворы и читала Шекспира.

В последний день отпуска, почувствовав себя окрепшей, Лотта взошла на вершину Черной горы.

– А-а-а! – вздохнула она на английский манер. – Наконец-то я могу надышаться!

Спускаясь, она случайно оказалась во дворе Видения и услышала, как Манфред беседует по-немецки со своими гусями.

Льюис пожал руку нечаянной гостье и сказал:

– Пожалуйста, заходите к нам.

После чая она записала под диктовку Бенджамина рецепт валлийского печенья, а потом он предложил показать ей дом.

Без тени смущения распахнул дверь спальни. Она не сумела сдержать удивленного возгласа при виде наволочек, отороченных кружевами:

– Похоже, вы сильно любили свою маму.

Бенджамин опустил голову.

Уходя, Лотта спросила, можно ли ей когда-нибудь навестить их снова.

– Если будете в наших краях, – ответил он; было в ее манерах что-то, напомнившее ему Мэри.

На следующий год, в конце сентября, Лотта появилась снова – уже за рулем маленького серого автомобиля. Она поинтересовалась, как поживает ее «юный друг Манфред», но Бенджамин, нахмурившись, ответил:

– Нам пришлось его за дверь выставить.

Манфред обрюхатил Лиззи из Скалы. Потом «поступил как честный человек» и женился на ней, тем самым обретя право остаться в Британии. Пара перебралась в Кингтон и работала на птицеферме.

Совершая вылазки, Лотта стала брать с собой близнецов, и они вместе объезжали интересные места в округе.

Они осматривали мегалитические гробницы, развалины аббатств, побывали в церкви, в которой хранилась реликвия – шип из тернового венца. Они прогулялись вдоль вала Оффы[66] и взобрались на Кайр-Крадок, где Каратак когда-то построил крепость, чтобы обороняться от римлян.

У братьев снова проснулся интерес к древностям. Защищаясь от холодного осеннего ветра, Лотта надевала темно-фиолетовую репсовую куртку с накладными карманами и подплечниками. Замечания близнецов она записывала в блокнот в клеенчатом переплете.

Похоже, ее память хранила содержание книг, которые могли бы составить небольшую библиотеку. В ее осведомленности о событиях местной истории было нечто пугающее, и порой она отстаивала свою правоту с решительностью тигрицы.

Во время поездки в Пайнскасл они встретили пожилого джентльмена в широких штанах – досужего любителя древностей, измерявшего крепостной ров. В завязавшейся беседе он походя заметил, что в 1400 году Оуайн Глендур[67] оборонял этот замок.

– А вот и неправда! – тут же парировала Лотта.

Та битва была вовсе не в Пайнскасле, а в Пиллете, и не в 1400, а в 1401 году. Пожилой дилетант заметно смутился, извинился и обратился в бегство.

Льюис рассмеялся:

– Ого! Вот что значит иметь семь пядей во лбу! – и Бенджамин с ним согласился.

Лотта поселилась в маленькой гостинице в Рулене и, похоже, даже не собиралась возвращаться в Лондон. Мало-помалу ей удалось завоевать доверие братьев, сломить окружавший их барьер робости. Она заслужила право стать третьим человеком в их жизни и в конце концов начала выуживать у них самые сокровенные тайны.

При этом Лотта нисколько не скрывала своего интереса. Она сообщила, что еще до войны работала в Вене над исследованием, посвященным близнецам. И вот теперь ей хотелось бы возобновить ту работу.

Близнецы, говорила она, фигурировали в мифах большинства древних народов. У греков были Кастор и Полидевк – сыновья Зевса-лебедя; оба они родились из одного яйца.

– Совсем как вы!

– Вот это да! – удивлялись они.

Она рассказывала им о различиях между однояйцевыми и двуяйцевыми близнецами и объяснила, почему одни близнецы одинаковые, а другие – нет. В тот вечер дул очень сильный ветер, и дым влетал обратно в дом через трубу. Братья, хватаясь за голову, пытались разобраться во всех этих сложных терминах, вызывавших головокружение, но порой ее слова, казалось, вновь соскальзывали к бессмыслице: «Психоанализ… Анкетирование… Проблемы наследственности и среды…» Что все это значило? В какой-то момент Бенджамин встал и попросил ее написать слово «монозиготный». Потом сложил бумажку и засунул в кармашек жилета.

В заключение она сказала, что многие однояйцевые близнецы остаются неразлучными даже в смерти.

– Ах, – задумчиво вздохнул Бенджамин, – я всегда об этом догадывался.

Лотта, сидевшая в свете лампы, вдруг переплела пальцы, подалась вперед и спросила, согласятся ли они ответить на ряд вопросов из ее анкеты.

– Я-то не против, – ответил Бенджамин.

Льюис же сидел с прямой спиной на скамье и смотрел на огонь. Ему не хотелось отвечать ни на какие вопросы. Ему казалось, он слышит голос матери: «Берегись этой иностранки!» Но в конце концов, чтобы сделать приятное Бенджамину, он тоже согласился.

И Лотта стала следовать за близнецами по пятам, пока они занимались своими обычными делами. Ни один из них не привык к многословным исповедям, но ее теплая отзывчивость и резкий гортанный выговор каким-то образом создавали идеальное сочетание близости и отстраненности. Вскоре она собрала внушительное досье.

Поначалу Бенджамин произвел на нее впечатление библейского фундаменталиста.

Она спросила:

– Как вы представляете себе адский огонь?

– Наверное, он похож на Лондон.

При этом он сморщил нос и усмехнулся. Лишь потом, копнув немного глубже, Лотта обнаружила, что на месте представлений о загробной жизни – там, где у других обычно находится рай или ад, – у него зияет полнейшая, безнадежная пустота. Да и как можно верить в бессмертие души, когда твоя собственная воплощена в образе брата, который за завтраком сидит за столом напротив?

– Зачем же вы тогда ходите в молельню?

– Потому что туда ходила мама.

Оба близнеца сообщили, что им не нравится, когда их путают. Оба припомнили, что иногда принимали собственное отражение за своего двойника.

– А однажды, – добавил Льюис, – меня обмануло эхо.

Когда она направила свои вопросы в сторону спальни, то получила в ответ одинаковую невинную пустоту.

Лотта заметила, что чай всегда наливает Бенджамин, а Льюис нарезает хлеб; Льюис кормит собак, а Бенджамин – птицу. Она спросила, как они распределяют домашние обязанности и работу, и оба ответили одинаково:

– Так уж давно повелось.

Льюис вспомнил, что еще в школе отдал все деньги на хранение Бенджамину и с тех самых пор ему даже в голову не приходило, что он может владеть единолично хоть шестипенсовиком – не говоря уж о чековой книжке.

Однажды во второй половине дня Лотта нашла Льюиса в коровнике: на нем был длинный рабочий коричневый халат, и он вилами бросал солому на телегу. Лицо у него было красное и озабоченное. Искусно подгадав время, она спросила, не сердится ли он на Бенджамина.

– Да он совсем рехнулся! – ответил Льюис.

Оказалось, что Бенджамин уехал в Рулен покупать очередное поле.

Это совершенно бессмысленно, сказал он. Землю некому обрабатывать! А Бенджамин слишком прижимист, чтобы нанимать работников! Нужно купить трактор! Вот что им следует сделать!

– Попробуй его уговори купить трактор! – ворчал Льюис сердито. – Иногда я думаю, лучше бы я жил сам по себе.

Его грустный взгляд встретился со взглядом Лотты. Он отставил вилы, и вся его злость вдруг улетучилась.

Ведь он всегда любил Бенджамина! Любил больше всех на свете. Это абсолютная правда! Но он всегда чувствовал себя отвергнутым…

– Словно меня вытолкнули на обочину… – Он сделал паузу. – Я был сильным, а он – несчастным заморышем. Зато он был смышленее. У него основа была крепче, понимаете? За это мама его и любила.

– Продолжайте, – сказала Лотта.

Он был готов расплакаться.

– Да в этом-то вся беда! Иногда я лежу без сна и думаю: как бы я жил без него? Ну, если б он уехал… или даже умер. Я мог бы иметь свою жизнь: семья, дети…

– Понимаю, понимаю, – спокойно проговорила Лотта. – Но в жизни часто все не так просто.

В свое последнее воскресенье Лотта повезла близнецов в Бактон – осматривать памятник даме Бланш Парри, первой леди опочивальни королевы Елизаветы I.

Церковный двор густо зарос кипреем. Дорожка, которая вела к крыльцу, была усыпана красными шариками – опавшими тисовыми ягодами. Памятник – с колоннами и римской аркой – стоял в дальнем конце алтарной части. Правую половину занимало мраморное изваяние самой королевы – усеянный драгоценностями истукан, словно придавленный тяжестью цепи из тюдоровских роз. Дама Бланш, показанная в профиль, стояла перед ней на коленях. Лицо у нее было застывшее, но прекрасное, в руке она держала молитвенник. На ней был высокий плоеный воротник, под ним на ленте висел нагрудный крест.

В церкви было холодно. Бенджамину стало скучно. Он вышел и ждал в машине, пока Лотта переписывала себе в блокнот надпись с могилы:

Она дописала последнюю строчку. Карандаш выпал из ее руки на алтарный ковер и отскочил на каменные плиты. На нее внезапно навалилось все удушливое одиночество ее собственной жизни: узкое девическое ложе, чувство вины при мысли о покинутой Австрии, вечные склоки в клинике.

Льюис нагнулся подобрать с пола упавший карандаш. На него вдруг тоже нахлынули воспоминания о несчастных первых влюбленностях, о крушении третьей любви. Он взял руку Лотты и прижался к ней губами.

Она осторожно отняла ее.

– Не надо, – сказала она. – Это было бы неправильно.

После чаепития она отвела Бенджамина в сторону и сообщила ему – в категорической форме, – что он должен купить Льюису трактор.