Война перекатилась через них, не потревожив их одиночества.

Изредка гул вражеского бомбардировщика или какое-нибудь досадное ограничение, вызванное военным положением, напоминало им о том, что за Малвернскими горами идут бои. Но «битва за Британию» оказалась слишком масштабной для альбома Льюиса, а страхи перед вторжением немецких парашютистов в Брекон-Биконс – ложной тревогой. Однажды в ноябре, увидев на горизонте красное свечение и небо, освещенное сигнальными ракетами, – то была ночь налета на Ковентри[59], – Бенджамин только проворчал: «Здорово лупят!» – и забрался обратно в кровать.

Льюис подумывал записаться в ополченцы, но Бенджамин его отговорил.

Теперь, приходя по воскресеньям в молельню, близнецы садились на скамью, где раньше сидели их родители. Перед каждым молитвенным собранием они шли на их могилу и проводили там около часа в молчаливых раздумьях. Иногда, если до службы шли занятия воскресной школы, на кладбище являлась с одной из приемных сестер Крошка Мег из Скалы; вид этой угловатой, худенькой девочки в изъеденном молью беретике пробуждал в Льюисе воспоминания о его погибшей любви, и у него сжималось сердце.

В одно ветреное утро она пришла, вся синяя от холода, сжимая в руке букетик подснежников. У проповедника была привычка зачитывать наизусть первый стих какого-нибудь гимна, а потом просить одного из детей повторять его строка за строкой. Объявив, что сейчас будет читаться гимн номер три – «Хвала открывшемуся источнику» Уильяма Купера[60], – он остановил свой указательный палец на Мег и начал декламировать:

Сжав покрепче подснежники, Мег с грехом пополам повторила две первые строки, но слова «покой в нем страждущий» оказались для нее настолько трудными, что она, втянув губами воздух, просто умолкла. Раздавленные цветы выпали из ее руки, и она принялась сосать большой палец.

Школьный учитель сказал, что «этот ребенок к обучению неспособен». Мег так и не научилась ни читать, ни писать, ни совершать простейшие арифметические действия, зато у нее отлично получалось подражать голосу любого зверя или птицы. А еще она умела вышивать на белых батистовых носовых платках гирлянды из цветов и листьев.

– Мег – очень искусная мастерица, – доверительно сообщил учитель Льюису. – Я думаю, это мисс Файфилд научила ее вышиванию.

Потом, поддавшись желанию посплетничать, он добавил, что молодой Билли Файфилд служит летчиком в военно-воздушных силах и что Рози сейчас на Бугре одна и у нее бронхит.

После обеда Льюис уложил в корзину разную провизию и налил в бидон свежее молоко. Над Черной горой низко висело оловянное солнце. Пока он шел, молоко плескалось в крышку бидона. Буки за домиком стояли серые; когда сидевшие на них грачи вдруг дружно поднялись в воздух, их крылья сверкнули, будто осколки льда. В саду цвел морозник.

Они не виделись двадцать четыре года.

Рози, шаркая, подошла к двери. На ней было мужское пальто. Глаза остались такими же голубыми, а вот щеки впали и волосы поседели. Увидев на пороге высокого седеющего незнакомца, она раскрыла рот от удивления.

– Я слышал, тебе неможется, – сказал Льюис, – и решил принести кое-что.

– Значит, это ты, Льюис Джонс, – прохрипела Рози. – Ну заходи, погрейся.

В комнате было тесно и грязно, со стен отслаивалась побелка. На каминной полке стояли коробочки для чая и часы с Небесными Близнецами. На дальней стене висела цветная литография, изображавшая светловолосую девушку, которая собирала у лесной тропинки букет цветов. На кресле лежал образец с незаконченной вышивкой. В окно билась бабочка-крапивница, разбуженная солнечным светом, но угодившая крыльями в заросшую пылью паутину. Пол был усеян книгами. На столе стояло несколько банок с маринованным луком – все, что было в доме из еды.

Рози распаковала корзину, жадно оглядывая мед и бисквиты, солонину и ветчину. Без единого слова благодарности она расставила продукты по столу.

– Садись, я заварю тебе чай, – сказала она и пошла мыть чашки.

Он взглянул на картину и вспомнил их давние прогулки вдоль реки.

Рози взяла раздувальные мехи, чтобы взбодрить огонь, и когда языки пламени принялись лизать покрытое сажей дно металлического чайника, пальто на ней распахнулось, показав розовую фланелевую ночную сорочку, соскальзывавшую с плеча. Льюис спросил Рози про Крошку Мег.

Та сразу просияла:

– Хорошая девочка. Очень честная! Не то, что остальные воришки из их семейки! Ох! У меня просто кровь закипает, когда подумаю о том, как ужасно ей с ними живется. Она же ни одну живую душу не обидит. Я как-то наблюдала за ней здесь, в саду – у нее с ладони зяблики клевали.

Чай был обжигающе горячим. Льюис прихлебывал его молча, чувствуя неловкость.

– Он ведь умер, да? – Ее голос звучал резко, обвинительно.

Он выдержал паузу, потом снова отхлебнул чая и сказал:

– Очень жаль.

– А тебе-то что?

– Его самолет разбился?

– Да нет! – сердито ответила Рози. – Речь не о моем Билли, а о его отце!

– О Бикертоне?

– Ну да, о Бикертоне.

– А, он-то точно умер, – ответил Льюис. – В Африке, как я слышал. От пьянства.

– И поделом ему! – отозвалась Рози.

Перед тем, как уйти, Льюис задал корма ее овцам, которые уже целую неделю оставались без сена. Забрал пустой бидон из-под молока и пообещал снова зайти в четверг.

Рози стиснула его руку и тихо проговорила:

– Значит, до четверга?

Прильнув к окну спальни, она провожала его взглядом. Он удалялся, идя вдоль вереницы боярышников, на фоне солнечного света. Она пять раз вытирала запотевшее стекло, пока черное пятнышко совсем не пропало из виду.

– Только зря все это, – сказала она вслух. – Ненавижу мужчин – всех до одного!

В четверг бронхит немного отпустил ее, и, хотя ей стало легче говорить, внимание ее удерживала только одна тема: замок Леркенхоуп, недавно реквизированный для размещения американских солдат.

Пять лет замок пустовал.

Реджи Бикертон умер от белой горячки в Кении в тот год, когда его кофейная плантация захирела. Поместье отошло дальнему родственнику, которому, в свой черед, пришлось заплатить налог на наследство. Изабелла, жившая в Индии, тоже умерла. А Нэнси перебралась в квартиру над конюшнями – по словам ее отца, они были построены лучше, чем сам дом. Там она и жила в одиночестве со своими мопсами и тревожилась о судьбе матери, интернированной на юге Франции.

Однажды она устроила званый обед для американских солдат, и люди рассказывали самые странные вещи.

Если не считать негра-боксера на руленской ярмарке, близнецы Джонсы никогда не видели чернокожих. Теперь же и дня не проходило, чтобы им не попадались эти высокие смуглые незнакомцы, расхаживавшие по улицам по двое или по трое.

Бенджамин притворно изумлялся, слушая рассказы, передававшиеся о замке. Неужели они правда отодрали все половицы и пустили их на растопку?

– О-о! – потирал он руки. – Они ведь из жарких стран.

Однажды морозным вечером, когда он возвращался домой из Майсифелина, его поприветствовал опрятно одетый великан:

– Привет, дружище! Я – Чак! Как дела?

– Спасибо, неплохо, – застенчиво ответил Бенджамин.

Лицо у солдата было серьезное. Он остановился, чтобы поговорить, и стал рассказывать о войне и о зверствах нацистов. Когда Бенджамин спросил, как живется в Африке, чужеземец вместо ответа весь скорчился и даже схватился за живот от смеха. А потом растворился в темноте, напоследок широко улыбнувшись и сверкнув белыми зубами над поднятым воротником шинели.

Другая незабываемая встреча произошла в тот день, когда солдаты из доминионов в шутку разыграли штурм Шишки Бикертона.

Близнецы вернулись из Нижней Брехфы, где поили телят, и обнаружили, что двор фермы наводнен «шоколадными ребятами». На одних сидели кривобокие шляпы, у других головы были обмотаны полотенцами – это были гуркхи и сикхи, – и все они «трещали, как обезьяны, и распугивали птиц».

Но главным событием военных лет стало крушение самолета.

Пилот «Авро Энсона», возвращавшийся с рекогносцировки, неверно оценил высоту Черной горы и врезался в утес над Крайг-и-Феду. Уцелевший член экипажа, хромая, спустился по крутому склону к Скале и разбудил Джима; тот, примкнув к поисковому отряду, нашел летчика – мертвым.

– Я увидел его, – рассказывал потом Джим. – Он будто замерз насмерть, и лицо у него словно распоролось и сползло вниз.

Ополченцы огородили место катастрофы и вывезли оттуда семь телег, груженных обломками.

Льюис очень расстроился, когда узнал, что Джим видел разбившийся самолет, а он нет. Все, что он потом нашел, – это разбросанные среди вереска клочки холстины да полоска алюминия с болтом. Льюис засунул эти находки в карман и сохранил как сувенир.

Тем временем Бенджамин воспользовался падением цен и добавил к перечню их владений еще шестьдесят акров земли.

Эта ферма, носившая название Глоток Воздуха, находилась в долине, в миле от их дома, и имела два пахотных поля по обеим сторонам ручья. После того как эти поля вспахали и засадили, они дали отличный урожай картофеля. Чтобы близнецам легче было его собрать, сотрудник министерства дал им помощника – военнопленного немца.

Звали его Манфред Клуге. Это был мясистый, розовощекий парень родом из Баден-Вюртемберга. Мать у него умерла; отец, деревенский дровосек, нещадно его порол. Угодив по призыву в армию, он служил в немецком Африканском корпусе; захват в плен в Эль-Аламейне стал для него одним из немногих удачных событий в жизни.

Близнецам никогда не надоедало слушать его рассказы:

– Я видель фюрер моими собственными глазами, я-а! Я быль в Зигмаринген. Я-а!.. И там многи, многи толп! Оччень многи толп! Я-а! «Хайль-Гитлер!.. Хайль-Гитлер!» Я-а?.. Я-а? А я сказаль: «Дурак!» ВСЛУХ!! И человек, кто стояль рядом со мной в толп… Оччень большой человек. КРАСНО-РОЖИЙ-БОЛЬШОЙ-ЧЕЛОВЕК. Я-а? Он мне говорит: «Это ты сказаль «дурак»?» А я ему сказаль: «Я-а, совсем дурак!» И он меня биль! Я-а? И другие все меня биль! Я-а? И я бежаль!.. Ха-ха-ха!

Манфред оказался очень старательным работником. Под конец дня его рабочая униформа была мокрой от пота в подмышках. И близнецы, совсем как заботливые родители, выдавали ему сменную одежду для дома. Третья шапка у порога, третья пара башмаков, третий прибор на столе напоминали им, что жизнь все-таки не прошла мимо.

Манфред с жадностью поглощал еду и всегда выказывал дружелюбие, когда появлялась надежда хорошенько поесть. Он был чистоплотен и ночевал на чердаке, где когда-то спал старый Сэм. Каждый четверг ему нужно было ходить в казармы отмечаться. Близнецы боялись четвергов: а вдруг Манфреда переведут в какое-нибудь другое место?

Особенно хорошо Манфред ладил с домашней птицей, поэтому братья разрешили ему завести собственное стадо гусей, а доходы от него оставлять себе – как карманные деньги. Он полюбил своих гусей, и часто можно было слышать, как он переговаривается с ними в плодовом саду:

– Komm, mein Lieseli! Komm… Schon! Komm zu Vati![61]

Однажды погожим весенним утром война вдруг закончилась жирным заголовком в «Раднорширской газете»:

ЛОСОСЯ ВЕСОМ В 51 1/2 ФУНТА ВЫТАЩИЛИ В ПРУДУ КОЛЬМАНА

Бригадир рассказывает о трехчасовой схватке с исполинской рыбой

Читателям же, желавшим узнать о последних международных событиях, предлагалось ознакомиться с более короткой колонкой, помещенной ближе к краю страницы:

Союзники входят в Берлин – Мертвый Гитлер в бункере – Муссолини убит партизанами

Манфред отнесся к падению Германии совершенно равнодушно, хотя спустя несколько месяцев обрадовался, увидев в «Новостях мира» фотографию грибообразного облака над Нагасаки:

– Крошо, я-а?

– Нет, – покачал головой Бенджамин. – Чудовищно.

– Найн, найн! Крошо! Япония капут! Война капут!

В ту ночь обоим близнецам приснился одинаковый кошмар: занавески их кроватного полога загорелись, затем занялись их волосы, и наконец головы их сгорели, так что остались только тлеющие черепа.

Когда первые группы военнопленных начали отправлять на родину, Манфред не выказал ни малейшего желания возвращаться в Германию. Он говорил, что хочет поселиться где-нибудь поблизости, обзавестись женой и птицефермой. И близнецы в свой черед уговаривали его остаться.

К сожалению, он был слишком охоч до спиртного. Когда отменили ограничения военного времени, он подружился на почве выпивки с Джимом из Скалы. Стал часто пропадать где-то по ночам, а поутру братья находили его в соломе мертвецки пьяным. Бенджамин заподозрил, что Манфред спутался с кем-то из девиц Уоткинсов, и подумывал, не пора ли его прогнать со двора.

Однажды летним днем они услышали гусиный гогот и шипение; затем до них донесся голос Манфреда: он с кем-то говорил по-немецки.

Выйдя на крыльцо, они увидели на дворе фермы женщину средних лет в коричневых вельветовых штанах и синей рубашке из ткани «артекс»[62]. В руках она держала карту. Женщина повернулась к ним – и вдруг просияла:

– Ой! – сказала она. – Близнецы!