Льюис ушел из дома и устроился работать на свиноферму под Уэбли в Херефордшире. Через два месяца, почувствовав, что его неудержимо тянет к дому, он нашел работу в Рулене: подрядился грузчиком к торговцу сельскохозяйственными товарами. Ночевал там же, при складе, и ни с кем не разговаривал. Фермеров, заходивших в контору, поражал его совершенно опустошенный взгляд.

Поскольку Льюис не подавал о себе вестей, Мэри договорилась с соседом, что тот подвезет ее в город.

На Замковой улице дул пронзительный ветер. Глаза у Мэри заслезились; магазины, фасады домов и фигуры пешеходов – все вдруг расплылось мутноватыми пятнами. Придерживая шляпу, она с трудом зашагала по тротуару, потом свернула влево, в полукруглый двор, где не было ветра. Перед входом в лавку на телегу грузили мешки с кормом для скотины.

Когда из распашных дверей вынесли очередной мешок, Мэри вздрогнула при виде костлявого мужчины в грязном рабочем комбинезоне. Он поседел, глаза у него как будто ввалились. Одно запястье опоясывал ужасного вида лиловый шрам.

– Что это? – спросила она, когда они остались наедине.

– Если правая твоя рука соблазняет тебя…[57] – тихо проговорил он.

Мэри чуть не поперхнулась, прикрыла ладонью рот и выдохнула:

– Слава богу, все зажило! Могло бы кончиться плохо.

Она взяла сына под руку, и они зашагали к реке, а потом по мосту. Уай была в разливе. На мелководье стояла цапля, на дальнем берегу рыбак ловил лосося. На вершинах Раднорских гор лежал снег. Стоя спиной к ветру, они наблюдали за паводком, проносившимся мимо свай.

– Нет, – сказала Мэри, вся дрожа. – Домой тебе пока нельзя. На твоего брата страшно смотреть, в таком он состоянии.

Любовь Бенджамина к Льюису была смертоносна.

Пришла весна. Живые изгороди запестрели звездочками чистотела. Казалось, что гнев Бенджамина никогда не уляжется. Чтобы хоть как-то отвлекаться от тоскливых мыслей, Мэри изнуряла себя работой по дому. Она заштопала все до одной дырочки на одеялах, какие только смогла обнаружить; навязала носков обоим сыновьям; заполнила буфет запасами еды и вычистила грязь из скрытых щелей. Она занималась уборкой дома так, словно готовилась к длительному отъезду. А потом, когда у нее не осталось больше сил для работы, рухнула в кресло-качалку и стала слушать, как стучит ее сердце.

Перед ее глазами проносились образы Индии. Она видела мерцающий заливной луг и белый купол, паривший в дымке. Мужчины в чалмах несли на берег завернутый в ткань сверток. Тлели костры, взвивались к небу ястребы. Скользила вниз по течению лодка.

– Река! Река! – шептала Мэри и стряхивала с себя эти фантазии.

Наступила первая неделя сентября, и однажды Мэри проснулась со вздутием живота и несварением. Она поджарила Бенджамину на завтрак несколько ломтиков бекона, но у нее не хватило сил снять их вилкой со сковороды. В груди сильно болело. Сын отнес ее в спальню, прежде чем начался приступ.

Он быстро сел на велосипед, покатил к телефону-автомату в Майсифелине и вызвал врача.

В тот день Льюис доставлял клиенту коровий навоз; к шести вечера он вернулся в контору. Клерк прилип к радио и слушал последние новости из Польши[58]. Подняв голову, он сказал Бенджамину, чтобы тот сейчас же позвонил в больницу.

– У вашей матери был инфаркт, – сообщил ему доктор Гэлбрейт. – По-моему, прогнозы плохие. Я дал ей морфий, и пока она держится. Но на вашем месте я бы поспешил.

Бенджамин стоял на коленях у дальнего края кровати. В комнату вливался вечерний солнечный свет, процеженный сквозь лиственницы, и падал на черную раму Холмана Ханта. Мэри лежала в поту, ее кожа приобрела желтоватый цвет. Она не сводила глаз с ручки двери. На губах ее шелестело имя Льюиса. Руки неподвижно лежали поверх черных бархатных звезд.

С улицы донесся шум мотора.

– Приехал, – сказал Бенджамин.

Из мансардного окна он увидел, как брат расплачивается с таксистом.

– Приехал, – повторила она.

Когда ее голова откинулась вбок на подушку, Бенджамин держал ее за правую руку, а Льюис – за левую.

Утром они повесили черный креп на ульи, чтобы сообщить пчелам, что их хозяйки больше нет.

Вечер после похорон оказался вечером их еженедельного мытья.

Бенджамин вскипятил воду в медном котле в задней части кухни и расстелил кусок ткани поверх коврика перед камином. Братья по очереди намыливали друг другу спину и терли мочалкой. Их любимая овчарка улеглась рядом с ванной, уткнувшись мордой в передние лапы; в глазах у нее мелькало отраженное пламя огня. Льюис вытерся полотенцем и увидел, что на столе выложены две отцовские ночные рубахи из небеленого светлого ситца.

Бенджамин зажег лампу в родительской спальне и сказал:

– Помоги-ка застелить.

Из ящика комода они вынули пару свежих льняных простыней. К ногам Льюиса упали засохшие лавандовые цветки. Братья заправили постель и расстелили лоскутное стеганое одеяло. Бенджамин взбил подушки, и перышко, пробившееся сквозь тиковую ткань, взлетело в свете лампы вверх.

Они забрались в постель.

– Ну, доброй ночи!

– Доброй ночи!

Теперь, когда память о матери наконец соединила их, они позабыли о том, что вся Европа полыхает в огне.