Джой и Найджел Ламберт – жена художника и сам художник – сняли домик в Гиллифайноге.

У художника была за спиной успешная выставка в Лондоне. Вскоре после приезда его видели с мольбертом и красками на горных склонах, где он запечатлевал на холсте облака и закат. Судя по его светлым кудрям, он когда-то имел «ангельскую» наружность, но сейчас заметно оброс жирком.

Ламбертов объединяла любовь к джину, но отнюдь не общая постель. Они лет пять проболтались по Средиземноморью и недавно вернулись в Англию, потому что считали, что скоро разразится война. Больше всего на свете оба боялись, что их примут за мещан.

Из-за своей любви к крестьянам («селянам», как они выражались) Ламберты трижды в неделю ходили вечерами выпивать в «Пастуший привал», где Найджел силился произвести впечатление на местных, травя им байки о гражданской войне в Испании. Сырыми вечерами он размашисто входил в бар в толстом шерстяном плаще, выпачканном спереди чем-то коричневым. Найджел уверял, что это пятно от крови солдата-республиканца, который умер у него на руках. На Джой его рассказы нагоняли скуку – все это она уже слышала по многу раз.

– Правда, котик? – вставляла она изредка. – Боже! Жуть, да и только!

Пока Джой занималась украшением интерьеров, ей было почти некогда присматриваться к соседям. Она, конечно, обратила внимание на близнецов Джонсов, но поначалу они запомнились ей просто как «два парня, что живут вместе с мамой».

Она всегда славилась хорошим вкусом и умением «выкрутиться» на медные гроши. Например, беля стены, добавляла чуть-чуть голубизны в оттенок одной стены и капельку охры – в оттенок другой. Вместо обычного обеденного стола она использовала старые козлы обойщика. Занавески у нее были сшиты из ватина, диван застелен конскими попонами, а подушки обтянуты шотландкой в тонах кожаного седла. Она принципиально ненавидела «забавные» предметы. Ей принадлежало одно-единственное произведение искусства – гравюра Пикассо, а картины Найджела она сослала в амбар-мастерскую.

Однажды, оглядев комнату, она сказала:

– Здесь не хватает… одного… хорошего… стула!

Она придирчиво осмотрела не одну сотню деревенских стульев с сиденьями из плетеного камыша, прежде чем нашла такой, какой нужно. Им оказался красиво состарившийся экземпляр, хранившийся у Уоткинсов в Скале.

Джой зашла туда за Найджелом, который целый день делал эскизы. Только переступив порог, она уже шепнула:

– Господи! Да вот же он, мой стул! Спроси у бабули, сколько она за него хочет!

В другой раз, когда Джой заглянула в Видение купить у Мэри домашнего сливочного масла, на глаза ей попался старый кувшин для солонины, торчавший из мусорной кучи.

– Черт подери! Вот это горшок! – вскричала она и принялась ощупывать серую, всю в трещинах глазурь.

– Ну забирайте, если знаете, что с ней делать, – сказал Льюис с некоторым сомнением в голосе.

– Мне эта штука нужна для цветов. – И Джой усмехнулась. – Для диких! Ненавижу садовые, – добавила она и презрительным жестом показала на высаженные Бенджамином анютины глазки и желтофиоли.

Месяцем позже Льюис случайно встретил ее на улице. В обеих руках у нее было по наперстянке, причем один цветок обычного цвета, а второй – какой-то болезненно-бледный.

– Мистер Джонс, мне нужен ваш совет. Какой из двух вы бы выбрали?

– Большое спасибо, – ответил Льюис, совершенно ошеломленный.

– Нет, вы меня не поняли! Какой вам больше нравится?

– Вот этот.

– Именно! – ответила Джой и немедленно выбросила более темный цветок за изгородь. – Второй был ужасен.

Она попросила Льюиса заходить к ним в гости. Однажды он пришел и с изумлением увидел, как она, в розовых матросских штанах и в красной косынке, рубит сиреневый куст и тащит ветки к костру.

– Как вы относитесь к сирени? – спросила она, и дым клубился вокруг ее ног.

– Я как-то об этом не задумывался.

– А я вот терпеть ее не могу, – заявила Джой. – Меня всю неделю тошнило от ее запаха.

Через пару часов, когда Найджел зашел домой выпить чаю, она сказала ему:

– Знаешь что? Мне, кажется, приглянулся Льюис Джонс.

– Вот как! Это который из двоих?

– Ну знаешь, милый! Нельзя же быть таким ненаблюдательным.

В следующий раз она увидела Льюиса у барной стойки «Пастушьего притона» – это было в день загона овец.

С семи утра фермеры разъезжали верхами, собирая овец на горе, и теперь их блеющая белая масса была заперта внутри огороженного выгона, принадлежащего Эвану Бевану, и дожидалась послеобеденной сортировки.

День был жаркий, горы затянула дымка; колючие кустарники смотрелись издалека пушистыми комочками.

Найджел был в ударе и решил непременно угостить выпивкой всех присутствующих. Льюис, опершись на локти, сидел спиной к подоконнику, за его плечами раздувались тюлевые занавески. В блестящих черных волосах, разделенных посередине пробором, поблескивали седые волоски. Глядя на Найджела сквозь очки в стальной оправе и пытаясь уследить за его рассказами, он моргал и изредка улыбался.

Джой оторвалась от своего стакана с джином и взглянула на него. Ей нравились его крепкие белые зубы. Нравилось, как под ремнем собирается в складки вельветовая ткань его штанов. Нравилась его крупная рука, сжимавшая высокую пивную кружку. Она поймала его взгляд, задержавшийся на отпечатке губной помады на краешке ее стакана.

«Ну погоди у меня, недотрога!» – подумала она. Она потушила сигарету и сделала для себя два вывода: 1) Льюис Джонс девственник и 2) операция потребует много времени.

В самый разгар стрижки овец к Видению подошел Найджел и спросил, нельзя ли ему порисовать стригалей за работой.

– Рисуйте на здоровье, – доброжелательно ответил Бенджамин.

В сарае, где шла стрижка, было прохладно и сумрачно. Сквозь щели в кровле проникали солнечные лучи, в них кружились пылинки и носились мухи. Художник весь день просидел на корточках, прислонившись к тюку сена с блокнотом для этюдов на коленях. На закате, когда вынесли бочку с элем, Найджел проследовал за Бенджамином в птичник и сказал, что нужно кое-что обсудить.

Ему хотелось сделать серию из двенадцати офортов, объединенных общей темой: «Год овцевода». У него есть друг-поэт в Лондоне, который наверняка не откажется сочинить по сонету к каждому из двенадцати месяцев. Согласен ли он, мистер Джонс, позировать ему, Найджелу, в качестве натурщика?

Бенджамин нахмурился. Повинуясь инстинкту, он не доверял людям «издалека». Он знал, что такое сонет, но насчет офорта уже не был уверен.

Он покачал головой:

– Сейчас мы заняты по горло. Никак не могу уделить этому время.

– Но ведь ничего не нужно делать! – перебил его Найджел. – Вы просто работайте себе, а я буду ходить за вами и делать зарисовки.

– Ну тогда… – Бенджамин задумчиво почесал подбородок. – Тогда что ж, давайте.

На протяжении лета и осени 1938 года Найджел регулярно рисовал Бенджамина Джонса: с собаками, с пастушьим посохом, с ножом для холощения скотины; в горах, в долине или с ягненком на плечах, похожим на древнегреческое изваяние.

В сырую погоду Найджел надевал свой испанский плащ и опускал в карман флягу с бренди. Стоило ему выпить, как у него развязывался язык, и, конечно, ему было гораздо легче болтать всякий вздор, когда он знал наверняка, что слушают его люди, которые ничего не знают про Испанию и не могут проверить правдивость его рассказов.

Иногда его рассказы напоминали Бенджамину о неделях, проведенных в арестантских казармах, – о том, что заставляли его делать охранники; о грязных, постыдных вещах, о которых он никогда не рассказывал Льюису, но мог бы признаться в них сейчас, чтобы сбросить камень с души.

– Да, они часто этим занимаются, – говорил Найджел, оглядывая его с головы до ног и снова опуская взгляд на землю.

Мэри раздражали оба Ламберта. Она чувствовала, что это опасные люди, и пыталась предостеречь сыновей, убедить их в том, что эти чужаки просто играют в свои игры. Найджела она презирала за то, что он нарочно уснащает свою речь пролетарскими словечками, которые совсем не вяжутся с его аристократским выговором. Бенджамину она говорила про него:

– Он просто тряпка!

А Льюису:

– Ума не приложу, почему тебе нравится эта женщина. Вся размалеванная, как попугай!

Примерно раз в неделю миссис Ламберт нанимала Льюиса – он сопровождал ее в верховых прогулках. Однажды туманным вечером, когда они ездили по горным тропам, в Видение заглянул Найджел и сообщил новость: завтра он уезжает в Лондон.

– Надолго? – спросил Бенджамин.

– Не могу сказать, – ответил художник. – Все зависит от Джой. Но к окоту овец мы должны вернуться.

– Да уж не задерживайтесь! – проворчал Бенджамин и снова принялся крутить рукоятку измельчителя для свеклы.

В тот день в два часа пополудни Джой, быстро перекусив и выпив три чашки крепкого черного кофе, нетерпеливо вышагивала взад-вперед перед своим домом и ждала Льюиса Джонса.

– Опаздывает! Черт его побери! – Она хлестнула стеком по сухому чертополоху.

Долина утопала в тумане. Над травой тянулись паутинки, белевшие капельками росы. Глядя вдоль изгороди, Джой ничего не видела, кроме серых удалявшихся очертаний дубов. Найджел был у себя в мастерской, он слушал Берлиоза на граммофоне.

– Ненавижу Берлиоза! – прокричала Джой, когда запись закончилась. – Знаешь, милый, твой Берлиоз – страшный зануда!

Она посмотрела на свое отражение в окне кухни: длинные, резко очерченные ноги в бежевых бриджах. Поприседала, чтобы размять колени перед ездой. Расстегнула пуговицу красно-коричневого редингота – под ним был надет светло-серый шерстяной пуловер. В такой одежде ей было удобно, она ощущала прилив сил. Лицо ее обрамляла белая косынка, а поверх нее – мужская мягкая шляпа с круглой тульей.

Джой мизинцем размазала помаду. «Господи, я уже слишком стара для этих проказ», – проговорила она себе под нос и тут наконец услышала глухой топот: это пони ступали по дерну.

– Я уже заждалась, – усмехнулась она.

– Прошу прощения, мэм, – проговорил Льюис и застенчиво улыбнулся из-под шляпы. – У меня с братом небольшая перепалка вышла, вот и задержался. Он не хотел меня отпускать. Говорил, мы заблудимся в тумане.

– Но вы-то не боитесь заблудиться?

– Нет, мэм.

– Тогда в путь! Наверху наверняка будет солнечно. Вот увидите!

Он передал Джой поводья серого. Она перекинула ногу, вскочила в седло и поехала первой. Они рысью проскакали по тропе, которая шла к Верхней Брехфе.

Боярышники сомкнулись у них над головами, образовав тоннель; ветки хлестали по ее шляпе и обдавали дождем из прозрачных капель.

– Вот черт! Надеюсь, шпильки не выскочат, – сказала она и, пришпорив пони, перешла на галоп.

Они миновали «Пастуший привал» и остановились у ворот, за которыми дорога вела на гору. Джой откинула щеколду стеком. Потом закрыла ворота за Льюисом, и он чинно поблагодарил ее.

Тропа была грязной, они задевали сапогами заросли утесника. Джой подалась вперед, потерлась о луку седла. Ее легкие наполнялись влажным горным воздухом. Они увидели сарыча. Впереди уже прояснялось.

Когда они подъезжали к роще лиственниц, она вскричала:

– Глядите-ка! Что я вам говорила? Солнце!

На фоне молочно-голубого неба лиственницы сверкали золотыми волосами.

Они галопом выехали на открытое место, где все было залито солнечным светом, а внизу на целые мили вокруг, до самой бесконечности, расстилались облака. Наконец Джой натянула поводья и остановила своего пони у края оврага. Чуть дальше, в лощине, укрытой от ветра, виднелись три шотландские сосны.

Она спешилась и направилась к деревьям, пиная сосновую шишку по дерну.

– Я так люблю шотландские сосны! – сказала она. – Мне хочется, когда я совсем состарюсь, быть похожей на такую сосну. Понимаете, о чем я?

Он тяжело дышал совсем рядом с ней, ему было жарко под макинтошем. Она провела ногтями по коре, и чешуйка отслоилась. Оттуда метнулась прочь уховертка. Сочтя, что нужный момент настал, Джой перенесла свои лакированные пальцы со ствола на его лицо.

Было уже темно, когда она приотворила дверь и протиснулась в свой домик. Найджел дремал у очага. Джой со стуком бросила стек на стол. На бриджах зеленели пятна от мха.

– Ты проиграл пари, котик. С тебя бутылка «Гордонса».

– Ты его поимела?

– Под старой сосной. Так романтично! Но довольно сыро.

Как только Льюис перешагнул порог, Мэри сразу поняла, что́ именно произошло.

Он ступал не так, как раньше, и водил глазами по комнате, будто попал сюда впервые. Он и на нее смотрел так же. Дрожащими руками она подала ему пирог с гусиными потрохами. Блестела серебряная ложка. Взвивалась струйка пара. Он продолжал глядеть на все так, словно никогда здесь не ужинал.

Мэри ковырялась в еде, не в силах проглотить ни кусочка. Она все ждала, когда Бенджамин не выдержит и взорвется.

Он делал вид, будто ничего не замечает, – отрезал себе ломтик хлеба и обмакнул в остатки подливы. А потом вдруг прохрипел:

– Что это у тебя на щеке?

– Н-ничего, – с запинкой ответил Льюис и потянулся за салфеткой, чтобы стереть следы губной помады, но Бенджамин уже вскочил со стула и придвинул к нему вплотную свое лицо.

Льюис запаниковал. Он двинул правым кулаком брату по зубам и выбежал из дома.