Перед тем как навсегда уехать из здешних мест, миссис Япп дала понять, что не собирается нянчиться с «приплодом от такой связи». И Льюис, не посоветовавшись ни с матерью, ни с братом, предложил взять девочку и растить ее в Видении.

– Я подумаю, – ответила старуха.

Больше он не получал от нее известий – пока почтальон не сообщил ему, что Крошку Мег отдали в Скалу. Он ринулся в Нижнюю Брехфу, где миссис Япп с Лили-Энни уже грузили свои пожитки на телегу. Он выпалил, что Скала – неподходящее место для воспитания малышки.

– Ей там самое место! – ядовито отрезала старуха.

По ее тону стало ясно: она считает отцом ребенка вовсе не Хейнса, а Джима.

– Ясно. – Льюис, понурившись, грустно побрел назад домой пить чай.

Он был прав: Скала была совершенно неподходящим местом для воспитания малышки – и вообще для детей. Старуха Эджи, чье лицо давно покрылось сплошной сеткой закопченных морщин, стала слишком слаба для любой работы по хозяйству – она могла разве что тыкать кочергой в очаг. Джиму было лень даже прочищать дымоход – в ветреные дни печной дым затягивало обратно в дом и в комнате ничего не было видно. Три девочки-приемыша, Сара, Бренни и Лиззи, ковыляли туда-сюда, мучаясь от рези в глазах и хлюпая простуженными носами. Всех заедали вши. В доме работала одна только Этель.

Чтобы накормить ораву голодных ртов, она выскальзывала из дома после наступления темноты и тащила из чужих хозяйств все, что только попадалось под руку: где утенка, где ручного кролика. Обворовывала она и Видение, но ее кражи оставались незамеченными, пока однажды утром, когда Бенджамин распахнул дверь амбара, мимо его ног не метнулась собака, которая помчалась через поля к Крайг-и-Феду. Эта собака принадлежала Этель. Значит, ночью ее хозяйка наведывалась к ним в закрома. Бенджамин хотел вызвать полицию.

– Не надо, – сказала ему Мэри. – Мы не будем на нее заявлять.

Из-за благоговейного отношения ко всему живому Джим не отправлял на бойню ни одну скотину, и его поголовье становилось все более немощным и дряхлым. Самому старому животному – пучеглазой овце Долли – было больше двадцати лет. Другие были бесплодными, у них выпадали коренные зубы, и зимой они подыхали от бескормицы. После таяния снегов Джим подбирал трупы и копал общую могилу, так что с годами двор фермы превратился в одно большое кладбище.

Однажды у Этель лопнуло терпение, и она велела Джиму продать в Рулене пять овец. На окраине города он услышал блеяние чужой отары, мгновенно передумал и повез своих «девчонок» обратно домой.

Бывало, что под конец торгов он слонялся по рядам и, если замечал какую-нибудь потрепанную клячу, которую никто не желал покупать, даже живодер, – подходил к ней и гладил по морде, приговаривая: «Да, я ее заберу. Ее только подкормить чуток надо».

Одетый как пугало, он проезжал на своей телеге по соседним долинам, подбирал всякий металлолом и выброшенную технику, но даже не думал выручить за этот хлам хоть какие-то деньги; он все складывал у себя, превращая Скалу в крепость.

К началу гитлеровской войны дом и хозяйственные постройки окружал частокол из ржавых сенных граблей и лемехов, валков, кроватных остовов, тележных колес и борон с ощеренными зубьями, обращенными наружу.

Другой его манией было коллекционирование птичьих и звериных чучел; со временем поеденные молью страшилища заполонили весь чердак, и девочкам негде стало спать.

Однажды утром, слушая по радио девятичасовые новости, Мэри Джонс подняла голову и увидела в окне кухни Лиззи Уоткинс, прижавшуюся носом к стеклу. Длинные волосы у девочки были непричесанными и сальными. На ее изможденном тельце болталось куцее платье в цветочек, и от холода она стучала зубами.

– Крошка Мег, – выпалила Лиззи, утирая нос указательным пальцем, – она при смерти.

Мэри надела зимнее пальто и вышла навстречу ветру. В последнюю неделю ей нездоровилось. Была пора равноденственных штормов, на склонах лиловел вереск. Когда они приближались к Крайг-и-Феду, вышел Джим и прикрикнул на тявкавших овчарок:

– Я вас, паршивцы!

Мэри нагнулась, чтобы не удариться головой о дверную перемычку, и вошла в сумрачную комнату.

Эджи вялыми движениями раздувала огонь в очаге. Этель, расставив ноги, сидела на складной кровати, а Крошка Мег, полуприкрытая курткой Джима, глядела в потолок блестящими сине-зелеными глазами. Щеки у нее горели. В горле слышались резкие хрипы. У малышки был жар, и она задыхалась.

– У нее бронхит, – сказала Мэри. – Ей нельзя оставаться в этом дыму, иначе начнется воспаление легких.

– Заберите ее, – попросил Джим.

Она взглянула ему в глаза. Они были точно такого же цвета, что и у девочки. Она увидела в его взгляде мольбу и поняла, что Джим действительно отец Мег.

– Конечно заберу, – улыбнулась Мэри. – Пусть Лиззи тоже пойдет со мной, вместе мы ее вылечим.

Дома она приготовила эвкалиптовую смесь, и уже после первых вдохов Мег задышала свободнее. Мэри покормила ее с ложечки жидкой манной кашей, а в качестве успокоительного дала ромашковый отвар. Она научила Лиззи обтирать ребенка влажной губкой, чтобы сбить жар. Они сидели всю ночь у кроватки больной и согревали девочку, ставя на ножки поближе к очагу. Время от времени Мэри пришивала несколько черных звезд к своему лоскутному одеялу. А к утру кризис миновал.

Много лет спустя, когда Льюис вспоминал последние годы жизни матери, в памяти у него всплывала одна характерная картина: мама шьет лоскутное стеганое одеяло.

Работу над ним она начала в день молотьбы. Он запомнил, как вошел в дом, чтобы утолить жажду, и стал стряхивать с одежды и волос мякинную пыль. На кухонном столе была расстелена, как плащаница, мамина парадная черная юбка. Льюис запомнил мамин взгляд – в нем читалась опаска: не перепачкает ли пыль бархат?

– Теперь я отправлюсь только на одни похороны, – сказала она тогда. – На свои собственные.

И ножницами принялась нарезать юбку на полоски. Потом она изрезала на лоскуты свои ситцевые платья веселой расцветки – пролежав сорок лет в чемодане, все они сильно пропахли камфорой. Затем Мэри начала сшивать две половины своей жизни – юные годы, проведенные в Индии, с теми, что прошли здесь, на Черной горе.

Она сказала:

– Останется вам на память обо мне.

К Рождеству одеяло было готово. Незадолго до этого Льюис, стоя за стулом матери, впервые заметил ее одышку и напрягшиеся голубые венки на руках. Она выглядела намного моложе своих семидесяти двух лет – отчасти из-за отсутствия морщин на лице, отчасти потому, что с годами ее волосы почему-то темнели. В ту минуту он осознал, что их треугольник, составленный из сына, матери и сына, в скором времени распадется.

– Да, – сказала Мэри устало, – у меня есть сердце.

На некоторое время в их хозяйстве поселились разлад и раздоры.

Льюис стал подозревать мать и брата в том, что они что-то замышляют против него. Даже его холостяцкое положение было частью их плана! Он сердился на то, что они не сообщают ему о финансовом состоянии фермы. Ведь он тоже имеет право голоса! Льюис стал требовать, чтобы ему показывали счета. Видя, как он подолгу с озадаченным лицом сидит над столбцами с доходами и расходами, Мэри проводила по его щеке рукавом и кротким тоном говорила:

– У тебя плохо с арифметикой, ничего постыдного в этом нет. Почему бы не предоставить все это Бенджамину?

Возмущала Льюиса и их скаредность – она казалась ему несправедливой. Стоило ему только заикнуться о покупке какой-нибудь новой техники, как мать заламывала руки и отвечала:

– Я была бы рада сделать тебе такой подарок! Но боюсь, у нас совсем нет лишних денег. Придется подождать до следующего года.

Зато, когда дело доходило до покупки земли, у них всегда находились деньжата.

Мэри и Бенджамин покупали землю с настоящей страстью – словно с приобретением каждого нового акра они еще дальше отодвигали границу, отделявшую их от враждебного мира. Но лишняя земля требовала и лишней работы. Когда же Льюис предложил заменить лошадей трактором, они только ахнули.

– Трактор? – изумился Бенджамин. – Да ты, видно, рехнулся.

Льюис ужасно разозлился, когда эти двое вернулись из Рулена от юриста и сообщили, что только что купили Нижнюю Брехфу.

– Что-что купили?

– Нижнюю Брехфу.

Со дня гибели миссис Маскер прошло уже три года, и ее маленькая ферма лежала в полном запустении. Пастбище поросло конским щавелем и чертополохом. Во дворе бушевали заросли крапивы. Шиферная кровля зияла дырами, а в спальне свила гнездо сипуха.

– Сами ее возделывайте! – рявкнул Льюис. – Это грех – забирать землю покойницы. Ноги моей там не будет.

В конце концов он, как всегда, смягчился, но лишь после того, как и сам вволю нагрешил. Он начал выпивать в пабах и, отступив от своего обыкновения, свел дружбу с новыми людьми, поселившимися неподалеку.

Однажды на руленском рынке Льюис увидел в нескольких шагах от себя странную длинноногую женщину с алыми губами и ногтями. На ней были темные очки с клиновидными ободками из белого бакелита, на руке висела большая плетеная корзина. Ее сопровождал мужчина немного моложе на вид; когда он выронил пару яиц, она приподняла очки и сипло проговорила, растягивая слова:

– Милый, ну ты и растяпа…