Ферма в Нижней Брехфе располагалась на очень ветреном месте, и сосны вокруг нее росли вкривь и вкось. Хозяйкой фермы была Глэдис Маскер – крепкая, мясистая женщина с лоснящимися щеками и глазами табачного цвета. Она овдовела десять лет назад, но ей как-то удавалось содержать дом в опрятности и кормить дочку Лили-Энни и мать, миссис Япп.

Миссис Япп была сварливая старая иждивенка, скрюченная от ревматизма.

Однажды – вскоре после того, как Джонсы купили то поле в Брехфе, – Льюис обновлял плетеную изгородь, разделявшую два участка; из дома вышла миссис Маскер и принялась наблюдать за тем, как он вбивает колья. Ее настырный взгляд выводил Льюиса из себя. Она тяжело вздохнула и сказала:

– На всякое уменье надобно терпенье, так ведь говорится?

А потом спросила, не зайдет ли он перевесить калитку. За чаем он умял целых шесть пирожков с начинкой, и она мысленно внесла его в свой список кандидатов в мужья.

Во время ужина Льюис случайно упомянул, что миссис Маскер отлично готовит выпечку, и Бенджамин искоса тревожно взглянул на мать.

Постепенно Льюис проникся симпатией к миссис Маскер, и она тоже относилась к нему с большой теплотой. Он складывал для нее солому в скирды, однажды забил для нее свинью, а как-то раз она прибежала, запыхавшись, через поля, с криком:

– Ради бога, Льюис Джонс! Помогите мне сладить с коровой! Что с ней творится! Ее будто бес лягнул!

Оказалось, что корову мучили колики, и Льюису удалось кое-как уговорами поставить ее на ноги.

Иногда миссис Маскер пыталась завлечь его наверх – к себе в спальню, но он никогда не поддавался. Он предпочитал слушать ее болтовню, сидя в симпатичной душноватой кухне.

У Лили-Энни был ручной лисенок, отзывавшийся на кличку Бен и живший в клетке из проволочной сетки. Бен питался объедками с кухни и был такой смирный, что девочка играла с ним, как с куклой. Как-то раз он убежал, и Лили-Энни неслась за ним по лощине, крича: «Бенни! Бенни!» Вдруг лисенок выбежал из колючих кустов и свернулся клубочком у ее ног.

Со временем Бен стал настоящей местной знаменитостью, и даже сама миссис Нэнси из замка приходила посмотреть на него.

– Он у нас очень привередливый, – гордо заявляла миссис Япп. – Первому встречному в руки не дастся! Миссис Нэнси недавно привела к нам епископа Херефордского, так наш Бенни запрыгнул на каминную полку и сделал там свои лисьи дела. Уж так навонял, так навонял!

В отличие от матери, миссис Маскер была женщиной незамысловатой, и ей нравилось, чтобы в доме был мужчина. Если мужчина оказывал ей услугу, она старалась ему отплатить добром за добро. Среди тех, кто к ней регулярно захаживал, были Хейнс из Красного Дарена и Джим из Скалы: Хейнс приносил ей отличных ягнят, а Джим умел здорово ее рассмешить.

Льюису очень не нравилось, что к ней ходят эти двое, однако в нем самом она явно разочаровалась. Иногда миссис Маскер так и лучилась улыбками, а иной раз встречала его словами: «Ах, это опять вы! Может, посидите тут, поболтаете с мамой?» Миссис Япп нагоняла на Льюиса скуку – она умела говорить только о деньгах.

Однажды утром, придя в Нижнюю Брехфу, он увидел лисью шкурку, прибитую к стенке сарая, и серую лошадь Хейнса, привязанную к воротам. Он ушел и долго не виделся с миссис Маскер. А в феврале случайно встретил ее на улице. Вокруг шеи у нее лежал рыжий лисий воротник.

– Да, – сказала она, прицокнув языком. – Это бедняжка Бен. Он укусил Лили-Энни за руку, и мистер Хейнс сказал, что так можно столбняком заразиться, ну мы его и пристрелили. Шкурку я сама дубила в селитре. И представьте – только в четверг забрала ее у меховщика.

Вкрадчиво улыбнувшись, она добавила, что нынче дома одна.

Льюис выждал два дня, прежде чем потащиться по сугробам в Нижнюю Брехфу. Сосны чернели на фоне кристально-ясного неба, лучи заходящего солнца, казалось, не падали вниз, а устремлялись к вершине некой пирамиды. Льюис подышал себе на руки, чтобы согреть их. Он уже решил, что сегодня овладеет ею.

С северной стороны в доме не было окон. С водосточного желоба свисали сосульки, и за шиворот ему упала ледяная капля. Обходя дом с торца, он вдруг увидел серую лошадь и услышал сверху, из спальни, томные стоны. Собака залаяла, и Льюис убежал. Он добрался до середины поля, когда услышал сердитые крики Хейнса.

Четыре месяца спустя почтальон по секрету сообщил Бенджамину, что миссис Маскер ждет от Хейнса ребенка.

Она стыдилась показываться в молельне, сидела дома, кляла женскую долю и ждала, что мистер Хейнс поступит как подобает.

Но он и не думал этого делать. Он заявил, что двое его сыновей, Гарри и Джек, категорически против этого брака, и предложил ей деньги.

Она с возмущением отказалась. Соседи, вместо того чтобы выказать ей презрение, стали изливать сочувствие и доброту. Старая Рита Морган предложила свои услуги повитухи. Мисс Паркинсон, игравшая на гармонике, принесла ей в подарок красивую глоксинию, а мистер Нантлис Уильямс, навестив ее, лично произнес молитву у ее постели.

– Не кручинься, дочь моя, – утешал он. – Такова участь женская – чадородие.

Миссис Маскер высоко держала голову в тот день, когда ехала в Рулен регистрировать рождение дочери.

Клерк вручил ей бланк, и она вывела заглавными печатными буквами: «Маргарет Беатрис Маскер». Когда Хейнс постучался в дверь ее дома и заявил, что хочет посмотреть на дочь, она прогнала его, однако через неделю смилостивилась и разрешила подержать младенца, но только полчаса. После этого он стал вести себя как помешанный.

Сказал, что хочет назвать ее Дорис Мэри – в честь своей матери. Но миссис Маскер отрезала:

– Ее зовут Маргарет Беатрис.

Он совал ей пачки фунтовых бумажек – но она швыряла деньги ему в лицо. Она дала ему отпор, когда он попытался затащить ее в постель. Он просил ее, на коленях умолял выйти за него замуж.

– Поздно! – ответила она и велела ему убираться и больше никогда не приходить.

Хейнс слонялся по двору, изрыгая угрозы и проклятья. Угрожал похитить девочку, а она стращала его полицией. У него был ужасно вспыльчивый характер. Много лет назад они с братом устроили кулачный бой и колошматили друг друга целых три дня – до тех пор, пока брат тихонько не сбежал и с того дня исчез навсегда. Поговаривали, что у Хейнса в роду явно не обошлось без «примеси мулатской крови».

Миссис Маскер боялась выходить из дома. На листке, вырванном из календаря, она написала записку Льюису Джонсу и передала через почтальона.

Льюис пошел к ней. Но, подойдя к воротам, заметил, что у хлева затаился Хейнс с ищейкой, рвавшейся с поводка.

Хейнс проорал ему:

– А ну, убирайся! И не суй свой грязный нос в чужие дела!

Собака пускала слюни, и Льюис побежал домой. Потом он весь день раздумывал, не позвать ли полицию, но в итоге так и не решился это сделать.

Ночью задул сильный ветер. Старая сосна скрипела, окна дребезжали, в окно спальни летели мелкие сучья. Около двенадцати часов Бенджамин услышал стук в дверь. Он подумал, что это Хейнс, и разбудил брата.

В дверь продолжали колотить, и наконец они расслышали женский голос, силившийся перекричать пронзительный вой ветра:

– Убил! На помощь, убил!

– Боже правый! Да это миссис Япп. – И Льюис выскочил из постели.

Старуху провели на кухню. В очаге еще потрескивали дотлевавшие угли. Вначале она сидела и лепетала:

– Убил!.. Убил! – А потом взяла себя в руки и мрачно проговорила: – И себя тоже.

Льюис взял фонарь-молнию и зарядил дробовик.

– Пожалуйста, – сказала Мэри (она стояла на лестнице в пеньюаре), – пожалуйста, будьте осторожны!

И близнецы пошли вслед за миссис Япп в темноту.

В Нижней Брехфе окно кухни было разбито. В тусклом свете фонаря они увидели тело миссис Маскер в коричневом платье из домотканой материи, застывшее в сгорбленной позе над колыбелью-качалкой, посреди лужи черной крови. В дальнем углу сидела, скорчившись, Лили-Энни и прижимала к себе что-то темное. Это был младенец – живой.

В девять часов миссис Япп подошла, как обычно, к двери, в которую колотил Хейнс. Но в этот раз он не стал дожидаться ее на пороге, а неслышно обошел дом, разбил прикладом окно и в упор выстрелил дуплетом в бывшую любовницу.

Поддавшись в последний миг материнскому чутью, она метнулась к колыбели и тем самым спасла малышке жизнь. При выстреле Лили-Энни обожгло руки порохом. Вместе с бабушкой она спряталась в буфете под лестницей. Через полчаса они услышали еще два выстрела – и после них наступила полная тишина. Миссис Япп прождала еще два часа, а потом отправилась за помощью к соседям.

– Свинья! – сказал Льюис и вышел из дома с фонарем.

Тело Хейнса он нашел на забрызганных кровью грядках брюссельской капусты. Рядом лежало ружье, голову разнесло в куски. Хейнс обвязал спусковые крючки бечевкой, обвил ее вокруг ствола, приставил дуло ко рту и дернул.

– Свинья!

Льюис пнул труп – раз, другой, но потом удержался, чтобы не скощунствовать над мертвецом в третий раз.

Дознание проводилось в зале для собраний в Майсифелине. Почти все присутствовавшие всхлипывали или утирали слезы. Все явились в черном, кроме миссис Япп: она пришла с сухими глазами и в шляпке из алого плюша с розовой шифоновой актинией, которая колыхала щупальцами, когда старуха кивала.

Следователь обратился к ней печальным, замогильным голосом:

– Покинули ли прихожане молельни вашу дочь в час ее беды?

– Нет, – ответила мисс Япп. – Некоторые приходили к нам домой и были очень добры.

– Так воздадим честь этому маленькому дому Господнему, что не оставил ее в трудный час!

Вначале он хотел вынести вердикт: «преднамеренное убийство, за которым последовало самоубийство», но после того, как Джек Хейнс зачитал предсмертную записку отца, передумал и изменил формулировку приговора на «убийство в состоянии внезапного сильного душевного волнения».

Дознание завершилось, и люди в трауре вышли на похороны. Дул резкий ветер. После богослужения Лили-Энни шла за гробом матери к могиле. Раненые руки девочки были замотаны в черный платок, концы которого трепыхались на ветру. Она несла венок из желтых нарциссов, чтобы положить его на холмик рыжей земли.

Мистер Нантлис Уильямс попросил всех присутствующих остаться на второе отпевание – оно прошло в дальнем углу кладбища. На гробе Хейнса лежал один-единственный венок – из лавровых листьев – с прикрепленной открыткой: «Дорогому папочке от Г. и Дж.».

Миссис Япп, перерыв весь дом, забрала все ценное и перебралась вместе с Лили-Энни к своей сестре, жившей в Леминстере. На увековечение памяти дочери она не пожелала истратить «ни одного пенни», так что оплачивать надгробный памятник пришлось Льюису Джонсу. Он выбрал крест из необработанного камня, на котором попросил выгравировать одинокий подснежник со словами: «Покой! Вечный покой!»

Раз в месяц Льюис приходил к могиле и граблями очищал гравий от сорняков. Каждый год высаживал нарциссы, чтобы они зацветали в месяц ее смерти. И хотя он так и не простил себя, эти ритуалы приносили ему небольшое утешение.