Как вдова Амоса Мэри хотела, чтобы у нее была хотя бы одна невестка и целый выводок внучат. Как мать близнецов – чтобы оба сына остались при ней, и в мечтах рисовала себе следующую сцену собственной смерти.

Она будет лежать на кровати, похожая на высохшую оболочку, с редкими прядями серебристых волос на подушке, с руками поверх лоскутного стеганого покрывала. Комната будет залита солнечным светом, заполнена птичьим пением; легкий ветерок будет колыхать занавески, а близнецы симметрично стоять по обе стороны от кровати. Красивая картина, о которой, она понимала, было грешно мечтать.

Иногда она распекала Бенджамина:

– Ну что за ерунда, почему ты никуда не ходишь? Почему не найдешь себе симпатичную невесту?

Но Бенджамин только поджимал губы, нижние веки у него подрагивали, и она понимала: этот никогда не женится. Иной раз, уступая своим внутренним бесам, она брала Льюиса под локоть и заставляла пообещать, что он не женится, пока не женится Бенджамин.

– Обещаю, – отвечал Льюис, опуская голову с видом человека, приговоренного к тюремному заключению. Ему позарез нужна была женщина.

Однажды он на всю зиму сделался крайне раздражительным и несговорчивым, сердито разговаривал с братом и отказывался от еды. Мэри испугалась: вдруг он, как Амос, тоже подвержен сезонным приступам мрачного настроения? И в мае приняла важное решение: оба близнеца должны отправиться на руленскую ярмарку – на гуляния.

– Нет. – Она бросила на Бенджамина испепеляющий взгляд. – Никакие отговорки не принимаются.

– Хорошо, мама, – ответил он помертвевшим голосом.

Она дала им с собой завернутые сэндвичи и помахала на прощанье с крылечка.

– Смотрите только, знакомьтесь с хорошенькими! – крикнула она им вдогонку. – И до темноты не возвращайтесь!

Она медленно прошла в плодовый сад и оттуда стала смотреть в долину, провожая взглядом двух пони: один скакал галопом, то и дело возвращаясь назад, другой семенил трусцой. Потом они растаяли на горизонте.

– Ну что ж, по крайней мере удалось сплавить их из дома.

Мэри почесала за ухом овчарку Льюиса, собака завиляла хвостом и уткнулась головой ей в юбку. Мэри пошла обратно в дом и уселась за книгу.

Некоторое время назад она открыла для себя романы Томаса Гарди, и теперь ей хотелось прочитать их все до одного. Ей была хорошо знакома жизнь, которую он описывал: запахи доильного помещения, где трудилась Тесс, мучения героини – в постели и на свекловичном поле. Она и сама умела строгать ветки для плетня, сажать сосновые саженцы, покрывать соломой скирды; пускай в Уэссексе о старых ручных методах работы давно позабыли, здесь, в горной глуши Радноршира, время словно остановилось.

«Взять хотя бы Скалу, – думала Мэри. – Там вообще ничего не поменялось со времен Средневековья».

Она читала «Мэра Кэстербриджа». Этот роман нравился ей меньше прочитанного неделей раньше «В краю лесов», и ее уже начали раздражать «совпадения», которыми Гарди явно злоупотреблял. Она прочитала еще три главы, а потом, уронив книгу на колени, позволила себе унестись мыслями в прошлое, к некоторым ночным и утренним часам в спальне с Амосом. И вдруг он явился ей – с огненно-рыжими волосами и со светом, струившимся вокруг плеч. Она поняла, что, наверное, уснула, потому что солнце стояло на западе, и его лучи вливались в комнату мимо гераней, попадая ей прямо между ног.

«В мои-то годы!» – усмехнулась она, стряхивая дрему, и тут услышала топот копыт во дворе.

Близнецы уже стояли у ворот. У Бенджамина на лице так и читалось возмущение, а Льюис оглядывался через плечо, будто искал, куда бы спрятаться.

– Что случилось? – рассмеялась Мэри. – На ярмарке не оказалось молоденьких девушек?

– Это было ужасно, – заявил Бенджамин.

– Ужасно?

– Да, ужасно!

С тех пор как близнецы были в Рулене в последний раз, юбки успели так укоротиться, что обнажали не только лодыжки, но и колени.

В то утро в одиннадцать часов братья остановились на вершине горы и посмотрели на город. Ярмарка была уже в самом разгаре. Они услышали слитный гул толпы, жалобные звуки механических органов, а еще рычание и мычание, изредка доносившееся из зверинца. На одной только Широкой улице Льюис насчитал одиннадцать каруселей. На рыночной площади стояло «чертово колесо» и маленькая вавилонская башня, которая представляла собой спиральную горку.

Бенджамин в последний раз попросил брата вернуться домой.

– Мама и не узнает, – сказал он.

– Я все ей расскажу, – возразил Льюис и пришпорил своего пони.

Через двадцать минут он уже блуждал по ярмарке, глядя по сторонам как одержимый.

Сельские парни ходили по улицам ватагами по семь-восемь человек, покуривая сигаретки, глазея на девушек или подбивая друг друга помериться силами с Силачом – боксером-негром в красных атласных трусах. Цыганки-гадалки предлагали букетики ландышей или предсказания судьбы. Из тиров доносились звуки пальбы. Бродячий цирк уродцев показывал «самых маленьких на свете кобылу с жеребенком» и самую крупную женщину.

К полудню Льюис уже успел покататься верхом на слоне, полетать на «стулолёте», выпить кокосового молока, полизать леденец на палочке и теперь выискивал новые развлечения.

А Бенджамин видел вокруг одни только ноги – голые, в шелковых или сетчатых чулках, взбрыкивающие, танцующие, гарцующие ноги, и все они напоминали ему о том дне, когда он в первый и последний раз побывал на скотобойне и видел там множество овец, бившихся в предсмертных конвульсиях.

Ближе к часу дня Льюис остановился возле балаганчика Théâtre de Paris[54], где четыре девушки, выряженные в малиновый бархат, зазывно плясали канкан, а внутри, за расписными занавесками, некая мамзель Далила исполняла «танец семи покрывал» перед толпой тяжело дышавших фермеров.

Льюис полез в карман за шестипенсовиком, но тут за запястье его крепко схватила чья-то рука. Он поднял голову и встретил суровый взгляд брата:

– Ты туда не пойдешь!

– Только попробуй меня остановить!

– И попробую. – Бенджамин преградил Льюису дорогу, и шестипенсовик упал обратно на дно кармана.

Через полчаса веселье покинуло Льюиса. Он уныло слонялся от балагана к балагану, а Бенджамин плелся за ним по пятам, отставая на несколько шагов.

Льюису предлагали взглянуть на райское видение – по цене одного напитка, а он отказался. Но почему? Почему? Почему? Он задавал себе этот вопрос сотню раз, пока до него не дошло, что он не просто боится задеть чувства Бенджамина: он боится его самого.

У стойки с кольцами для метания Льюис решил было заговорить с девушкой в наряде цвета фламинго, которая выгибалась изо всех сил, стремясь набросить кольцо на пятифунтовую бумажку. Но тут он поймал на себе сердитый взгляд ее брата, выглядывавшего из-за чайных приборов и аквариумов для золотых рыбок, и его смелость сразу же улетучилась.

– Пойдем домой, – сказал Бенджамин.

– Ну, черт с тобой, – ответил Льюис и уже был готов уступить, но тут к нему подошли две девицы.

– Хотите сигарету? – спросила та, что постарше, и полезла коротковатыми пальцами в свою сумочку.

– Спасибо, не откажусь, – ответил Льюис.

Девицы оказались сестрами. На одной было зеленое платье, на другой – розово-лиловая длинная блузка, перехваченная на бедрах оранжевым кушаком. Щеки у них были намазаны румянами, волосы коротко острижены, ноздри на удивление широкие. Сестры перемигивались нахальными бледно-голубыми глазами, и даже Льюис заметил, что эти куцые и чересчур откровенные наряды смотрятся нелепо на их приземистых и грудастых фигурах.

Он пытался отделаться от девиц, но те прилипли и не желали отставать.

Бенджамин наблюдал с некоторого расстояния, как брат угощает их лимонадом и трубочками с кремом. Потом, поняв, что они не представляют угрозы, присоединился к компании. Девицы залились смехом от одной только мысли, что подцепили близнецов.

– Вот умора! – сказала розово-лиловая.

– А давайте сходим в «колодец смерти»! – предложила зеленая.

У верхнего конца Замковой улицы стоял огромный цилиндрический барабан с паровой машиной. Льюис купил билеты у чумазого юнца в киоске, и все четверо вошли внутрь.

Там уже дожидалось несколько других пассажиров. Юнец прокричал:

– Становитесь к стене!

Дверь захлопнулась, и барабан завращался вокруг своей оси – все быстрее и быстрее. Пол начал приподниматься вместе с пассажирами – все выше и выше, пока их головы не оказались почти на одном уровне с верхним краем. Когда пол стал снова опускаться, центробежная сила потянула их вниз и распластала в позах распятых мучеников.

Бенджамину казалось, что его глазные яблоки вдавливаются куда-то в середину черепа. Эта мука длилась нескончаемые три минуты. Потом, когда вращение барабана замедлилось, девицы соскользнули к полу и их платья задрались кверху, сморщившись гармошкой, так что показались полоски голой кожи между чулками и подвязками.

Бенджамин, покачиваясь, вышел на улицу, и его стошнило в канаву.

– С меня хватит! – заявил он, отплевавшись и утерев подбородок. – Я ухожу.

– Зануда! – взвизгнула девица в зеленом. – Да он просто ломается.

Сестры подхватили Льюиса под руки и попытались увести по улице. Тут он наконец вырвался от них, развернулся и, не упуская из виду твидовую кепку брата, пошел сквозь толпу туда, где стояли оба пони.

В тот вечер Мэри, стоя на лестнице, прижалась щекой к щеке Бенджамина и с лукавой улыбкой поблагодарила его за то, что он привел Льюиса домой.