Через два года после того, как Джим из Скалы вернулся домой с войны, его сестра Этель родила сына. Назвали его Альфи, и он рос дурачком. Этель не говорила, кто его отец, но из-за того, что у паренька были, как у Джима, морковного цвета волосы и уши, похожие на цветную капусту, недобрые люди поговаривали: «Братец с сестрицей! То-то и оно! Не диво, что мальчишка недоумком родился!» Хотя, конечно, тут они ошибались, потому что Джима и Этель никакое кровное родство не связывало.

Альфи доставлял множество хлопот. Он вечно стаскивал с себя одежду и голышом играл в хлеву, а иногда пропадал на целые дни. Этель только пожимала плечами, когда ее спрашивали про такие отлучки, и говорила: «Да объявится рано или поздно, куда он денется». Как-то летним вечером Бенджамин Джонс обнаружил мальчишку резвящимся на горе и, поскольку в нем самом было много ребяческого, они играли вдвоем до заката.

Но у Альфи был только один настоящий друг – часы.

У этих часов со стеклом, вечно грязным от торфяной копоти, был белый эмалевый циферблат с римскими цифрами, и жили они в деревянном корпусе на стене над очагом.

Как только Альфи немного подрос, он завел привычку залезать на стул, становиться на цыпочки, открывать маленькую откидную дверцу и смотреть, как качается маятник: туда-сюда, тик-так… тик-так… Потом он сидел, скорчившись у очага, будто пытаясь взглядом своих льдистых глаз остудить горящие угли, и цокал языком: тик-так… тик-так… и кивал головой в такт.

Он думал, что часы живые. Приходя домой, подносил часам подарки – то красивый камушек, то клочок мха, то птичье яйцо или дохлую мышь-полевку. Ему очень хотелось, чтобы часы сказали что-нибудь еще, кроме своего тик-так… Он теребил стрелки и маятник. Пытался завести их – и в конце концов сломал.

Оставив деревянный корпус на стене, Джим отнес часовой механизм в Рулен. Часовщик внимательно его рассмотрел – это оказался великолепный образчик XVIII века – и вместо починки предложил за него пять фунтов. Джим с радостью принял деньги и, посвистывая, отправился в паб. Малыш Альфи остался безутешен.

Он тосковал по своему другу, кричал, обыскивал амбар и другие постройки, бился своей пламенно-рыжей головой о беленую стену. А потом, свыкшись с мыслью, что часы умерли, вдруг исчез.

Этель даже не пыталась его искать, и только дня через три проворчала, что Альфи «черт знает куда подевался».

Ниже Крайг-и-Феду был заболоченный прудик, куда Бенджамин обычно ходил за водяным крессом для чая. Над зарослями болотной калужницы вились и жужжали мясные мухи. Вдруг он увидел две детские ноги, торчащие из ила, и побежал домой за Льюисом.

Когда на место происшествия прибыла полиция, Этель уже билась в истерике. Она стонала и выла, обвиняя Бенджамина в убийстве.

– Я знала! – вопила она. – Я давно знала, что он злодей! – И снова выкрикивала всякую нелепицу, твердя, что Бенджамин не раз уводил мальчика с собой на одинокие прогулки.

Бенджамин был ошарашен, а присутствие полицейских вмиг перенесло его в далекие ужасные дни 1918 года. Его повели в Видение для допроса, а он понурил голову и не мог сказать в свое оправдание ничего внятного.

Как обычно, на выручку ему пришла Мэри:

– Господин полицейский, неужели вы не понимаете, что это ужасная выдумка! Бедняжка мисс Уоткинс! Она у нас немножко помешанная.

Беседа кончилась тем, что полицейские в знак уважения приподняли шлемы и принесли извинения. При коронерском расследовании судебный медик вынес приговор: «Смерть от несчастного случая», но отношения между Видением и Скалой снова испортились.