Как только гробовщик мистер Вайнс ступил на лестницу, на его лице появилось озадаченное выражение. Его сомнения возросли, когда он смерил взглядом профессионала зазор между стойкой перил в конце лестничного пролета и стеной коридора. Он обмерил тело покойника рулеткой и спустился в кухню.

– Он у вас очень большой, – сказал мастер. – Наверное, придется прямо здесь в гроб укладывать.

– Пожалуй, вы правы, – сказала Мэри.

В рукав она заранее подоткнула черный креповый носовой платок – чтобы вытирать слезы. Но слезы пока не приходили.

В тот день она вымыла кухонный пол и, обрызгав простыни лавандовой водой, перекинула их через рейку для картин так, чтобы они складками ниспадали поверх рам. Принесла из сада парочку лавровых веток и сделала гирлянду из блестящих листьев.

Было по-прежнему душно и сыро. Близнецы занимались стрижкой овец, как и планировали. Помогать пришло пятеро соседей, и все трудились целый день, состязаясь между собой за приз – флягу сидра.

– Держу пари, победит Бенджамин, – сказал старый Дай Морган, глядя, как Бенджамин тащит из загона очередную овцу.

Он уже опережал Льюиса на пять овец. У него были сильные, проворные руки, и стриг он мастерски.

Овцы лежали под ножницами смирно и терпели пытку. Потом, снова сливочно-белые (некоторые с кровавыми царапинами возле вымени), они выбегали, подскакивая, на выгон – то ли перепрыгивая через воображаемую ограду, то ли просто радуясь вновь обретенной свободе. Никто из стригальщиков ни слова не сказал о покойнике.

Двое ребят – внуки Реувен-Джонса – скатали руно, сплели шерсть, состриженную с шейных складок, в жгуты и завязали в узлы. Мэри то и дело появлялась на пороге в длинном зеленом платье, с кувшином ячменно-лимонного напитка в руках.

– Вы тут, наверно, от жажды умираете, – с улыбкой говорила она, обрывая попытки работников выразить ей соболезнования.

В четыре часа, когда подъехал мистер Вайнс, близнецы отложили инструменты и внесли гроб в дом через крыльцо. Руки у них были в жиру, черные рабочие комбинезоны лоснились от ланолина. Они обернули тело отца в простыню, снесли по лестнице вниз, положили на кухонный стол и оставили гробовщика делать свое дело.

Мэри вышла прогуляться в одиночестве и побрела через поля к Гребешку, где наблюдала за пустельгой, трепетавшей под обложным небом. Ближе к закату, словно вороны в сезон окота овец, женщины в черном сошлись к дому проститься с покойником, поцеловать его в последний раз.

На столе стоял открытый гроб. По обеим сторонам от него горели свечи, их пламя отбрасывало отсветы вверх, к брусьям с окороком; на стропила ложились решетчатые тени. Мэри тоже переоделась в черное. Некоторые из женщин плакали.

– Он был прекрасным человеком.

– Он был хорошим человеком.

– Господи, помилуй!

– Упокой, Господи!

– Помилуй, Господи, его душу!

Гроб был выстлан ватином и полушерстяной тканью. Чтобы скрыть следы ушиба на подбородке, покойнику обернули нижнюю часть лица белым шарфом; пришедшим проститься хорошо были видны пучки рыжеватых волос, торчавших из ноздрей. В комнате пахло лавандой и сиренью. Заплакать Мэри все еще не удавалось.

– Да, – отвечала она. – Он был хорошим человеком.

Мэри провела соседок в гостиную и поднесла каждой по стакану подогретого эля с пряностями и лимонной коркой. Она помнила, что в здешних долинах есть такой обычай.

– Да, – кивала она, – друзья познаются в беде.

Близнецы молча стояли, прислонившись к кухонной стене, и смотрели на людей, которые смотрели на их отца.

Потом Мэри поехала в Рулен и купила для похорон черную бархатную юбку, черную соломенную шляпку и черную блузку с воротничком из гофрированного шифона. Она была в спальне и еще одевалась, когда к воротам подъехал катафалк. В кухню набилась куча народу. Гроб уже взвалили на плечи, готовясь к выносу, а она все стояла и смотрела в большое зеркало, медленно поворачивая голову, разглядывая отражение своего профиля. Под вуалью, обшитой шенилью, ее щеки походили на смятые лепестки розы.

Мэри стойко выдержала отпевание и погребение. От могилы она ушла, даже не оглянувшись, а неделю спустя ее настигло отчаяние.

Сначала она винила себя за то, что Амоса разбил удар. Потом у нее стали проявляться те самые черты характера, которые ее больше всего раздражали в муже. Она потеряла всякий вкус к предметам роскоши, вплоть до самых пустяковых – даже не покупала себе новую одежду. Утратила чувство юмора и перестала смеяться над теми мелкими нелепостями, которые раньше скрашивали ее существование. И даже мать Амоса, старуху Ханну, она вдруг стала вспоминать с теплотой.

Свое поклонение Мэри довела до чудачества.

Она пришивала заплатки на куртку Амоса, штопала его носки, ставила четвертый прибор к ужину и накладывала в его тарелку еду. Его трубка, кисет с табаком, очки, Библия – все было выложено на привычные места; и даже ящик с резцами лежал на своем месте, словно дожидаясь, когда у хозяина появится настроение заняться резьбой.

Трижды в неделю она беседовала с ним, но не при помощи столоверчения или еще каких-либо спиритических фокусов – ей вполне хватало простой веры в то, что покойники продолжают жить и могут отозваться, если их позвать.

Она не принимала ни одного решения, не получив от него согласия.

В ноябре на торги выставили поле, относившееся к Нижней Брехфе, и как-то вечером Мэри, раздвинув занавески, что-то зашептала в темноту. Потом, повернувшись лицом к сыновьям, сказала:

– Одному богу известно, где нам взять денег, но отец говорит, что надо покупать.

Когда Льюис захотел новую сноповязалку «Маккормик» (он уже избавился от былой неприязни к технике), Мэри поджала губы и заявила:

– Ни в коем случае!

Потом, побормотав что-то невнятное, сказала:

– Да!

А через некоторое время:

– Отец говорит: «Нет!»

Потом она снова сказала «Да!», но к тому времени Льюис уже так запутался, что решил отказаться от своей затеи, и сноповязалку купили только после Второй мировой войны.

Ни один предмет не заменялся на новый – даже чайная чашка, и мало-помалу дом стал напоминать музей.

Близнецы никуда не выбирались – уже не столько из страха перед миром, сколько в силу привычки. А летом 1927 года случилось одно весьма неприятное происшествие.