Пришла весна, на лиственницах появилась пыльца. Из сепаратора выходили густые желтые сливки, когда Бенджамин громко позвал мать. Мэри отпустила ручку сепаратора и бросилась на кухню. Амос лежал навзничь на коврике перед очагом, раскрыв рот и по-рыбьи вытаращив глаза на потолок.

Его хватил удар, когда он нагнулся завязать шнурок. Совсем недавно ему исполнилось пятьдесят пять лет. На столе стояла кружка с букетиком примул.

Доктор Гэлбрейт – жизнерадостный молодой ирландец, недавно получивший здесь практику, – поздравил своего пациента с тем, что он «силен как бык», и обещал в два счета поставить его на ноги. А потом, отведя Мэри в сторонку, предупредил ее, что следует ждать второго удара.

Несмотря на парализованную руку, Амос быстро поправился. Он снова ковылял по двору, размахивал палкой, ругал близнецов и вставал на пути у лошадей. С ним было очень трудно сладить, когда его мысли возвращались к Ребекке.

– Ну как, разыскала ее? – сердито спрашивал он всякий раз, как почтальон приносил письмо.

– Еще нет, – отвечала Мэри, – но мы продолжим поиски.

Она знала фамилию ирландца – Мойнихэн – и рассылала письма в полицию, в министерство внутренних дел, в ведомство железной дороги, где он когда-то работал. Размещала объявления в дублинских газетах. Писала даже – безуспешно – в Америку в органы, ведавшие иммиграцией.

Беглецы словно сквозь землю провалились.

Осенью Мэри объявила с бесповоротной решимостью:

– Больше мы ничего не можем сделать.

С тех пор, поскольку ни один из близнецов не отходил далеко от фермы и даже Бенджамин перестал заботиться о деньгах, она сама управляла Видением, сама вела все счета, сама решала, что посеять и посадить. Она проницательно судила о делах и столь же проницательно – о людях, хорошо понимала, когда нужно покупать, а когда продавать, когда задабривать скототорговцев, а когда резко отшивать их.

– Уф, ну и ну! – жалобно отдувался кто-то после одной такой ожесточенной торговли. – Эта матушка Джонс – самая ярая сквалыжница на всей горе.

Когда Мэри передали его слова, она от души порадовалась.

Чтобы избежать в будущем каких-либо сложностей с уплатой налога на наследство, она оформила Видение на обоих близнецов – в совместную собственность. Издалека увидев на улице ее торжествующий взгляд, мистер Аркрайт вприпрыжку убегал. Она залилась радостным смехом, когда узнала новость об аресте стряпчего. Его обвиняли в убийстве.

– В убийстве, мама?

– В убийстве!

Вначале все думали, что миссис Аркрайт умерла от нефрита и от последствий душевной болезни. Однажды другой стряпчий, мистер Вавасур Хьюз, задал вдовцу несколько неприятных вопросов, касавшихся завещания одного клиента. Мистер Аркрайт пригласил коллегу на чаепитие, сказав, что собирается развеять его сомнения, и угостил сэндвичем с пастой из копченой рыбы. Следующей ночью мистер Хьюз чуть не умер. А спустя две недели получил в подарок «от поклонницы» коробку шоколадных конфет – и снова едва не отправился на тот свет. Он рассказал о своих подозрениях полицейским, и те установили, что в каждую конфету впрыснут мышьяк. Быстро сделав нужные выводы, полиция распорядилась эксгумировать тело покойницы, которую похоронили на руленском кладбище.

Сам доктор Гэлбрейт признавался, что его потрясли результаты судебной экспертизы.

– Я знал, что она мучилась от несварения, – сказал он, – но такого никак не ожидал!

Чтобы поскорее завладеть капиталами жены, мистер Аркрайт подсыпал жене в успокоительный порошок мышьяк, купленный якобы для борьбы с одуванчиками. Его осудили в Херефорде и повесили в Глостере.

– Старину Аркрайта повесили! – Льюис размахивал под носом у отца «Новостями мира».

– А? Что? – В последнее время Амос почти оглох.

– Я говорю, старину Аркрайта повесили! – проорал Льюис.

– Да его надо было сразу повесить, как только родился, – решительно ответил отец, и по подбородку у него потекли пузыри слюны.

Мэри каждый день ждала признаков второго удара. Но беда пришла совсем с другой стороны.

На ферме Видение были две племенные кобылы – Олвен и Дейзи, и они жеребились раз в два года.

Льюис нежно любил их, не мог налюбоваться на их блестящие бока, ему нравилось чистить их, расчесывать им гривы, полировать латунную упряжь и распушать похожую на оперение белую шерсть вокруг копыт.

Период течки у кобыл наступал в конце мая, тогда они ждали прихода жеребца – великолепного коня по кличке Рысак, который по очереди обходил горные фермы вместе со своим хозяином Мерлином Эвансом.

Этот Мерлин был жилистым малым с волосами, похожими на паклю, рябым треугольным лицом и редкими коричневыми зубами. На шее он носил несколько дамских шифоновых косынок, пока они не истлевали; в мочке уха у него болталась золотая серьга-кольцо. Он сражал близнецов рассказами о своих победах. Стоило им только упомянуть имя какой-нибудь набожной прихожанки, знакомой им по молельне, как тот усмехался: «Имел ее в лощине у Пантгласа» или «Имел ее стоя в хлеву».

Иногда он ночевал где-нибудь за стогом сена, а иной раз в постели. Поговаривали, что от него родилось куда больше потомства, чем от его Рысака. Находились среди фермеров такие, кто, желая заполучить свежую кровь в своем роду, специально оставлял жен одних дома, когда он приходил.

Каждый год перед Рождеством он устраивал себе отпуск и проводил неделю в столице; однажды, когда Льюис заплатил двадцать пять шиллингов за услуги жеребца, Мерлин выложил монеты на ладони.

– Хватит на одну женщину в Лондоне, – сказал он, – и на пять – в Абергавенни!

Весной 1926 года он задержался из-за какой-то девушки в Росгохе и добрался до Видения на неделю позже, чем обычно.

В небе неподвижно застыли клочки облаков. В солнечном свете склоны гор казались серебристыми, живые изгороди белели цветами боярышника, а поля затянулись желтой пленкой лютиков. Огороженный выгон кишел блеющими овцами. Куковала кукушка, щебетали воробьи, воздух рассекали городские ласточки. Обе кобылы стояли в своих стойлах, опустив морды в торбы с овсом, и отбрыкивались от мух.

Льюис и Бенджамин с минуты на минуту ждали прихода стригальщиков.

Все утро они выметали овчарни, кипятили в чане деготь, смазывали маслом заржавевшие стригальные ножницы, спускали вниз с сеновала засаленные дубовые скамьи для стрижки руна.

Мэри готовила дома ячменную воду с лимоном – чтобы угостить работников. Амос дремал, когда у калитки раздался зычный возглас:

– А ну шевелись! К вам идет старый развратник!

Цокот копыт разбудил инвалида. Он вышел посмотреть, что происходит.

Яркое солнце ослепило его. Наверное, он не видел кобыл.

Близнецы тоже не заметили отца, который, прихрамывая, шагнул в полоску тени между стойлами и жеребцом. Не услышал Амос и крика Мерлина Эванса:

– Стой, старый олух!

Было уже поздно.

Олвен лягнула его. Копыто угодило под подбородок, а воробьи все продолжали щебетать.