На следующий день, когда Мэри ехала в двуколке к стряпчему, опять шел дождь со снегом. На полях было много мокрых овец, по улицам бежали потоки грязной воды. Амос после вчерашнего слег.

Клерк провел Мэри в кабинет, где пылал уголь в печке.

– Благодарю вас, я постою здесь, – сказала она, грея руки у огня и одновременно собираясь с мыслями.

Вошел мистер Аркрайт и стал перекладывать бумаги на столе.

– Дорогая миссис Джонс, как хорошо, что вы так поспешили с визитом! – сказал он и сразу же заговорил о внесении залога и обмене контрактами. – Скоро мы завершим дело.

– Я пришла к вам, чтобы поговорить не о контракте, – возразила Мэри, – а о несправедливой цене на торгах.

– Несправедливой, мадам? – У стряпчего вывалился из глаза монокль и заболтался туда-сюда на черной шелковой ленточке. – В каком же смысле несправедливой? Ведь это был публичный аукцион.

– Нет, это была личная вендетта.

Она стала рассказывать о давней распре между ее мужем и Уоткинсом Гробом, а между тем от ее вымокшей юбки к потолку поднимался пар.

Стряпчий поигрывал ножом для бумаг, поправлял галстучную булавку, пролистывал журнал. Потом он вызвал звонком своего секретаря и очень многозначительным тоном попросил принести «одну чашку чая».

– Да, миссис Джонс, я вас слушаю, – проговорил он, когда Мэри подошла к концу своего рассказа. – Вы еще что-то хотите мне сказать?

– Я надеялась… Я думала… что, может быть, попечители согласятся снизить цену…

– Снизить цену? Что за мысли!

– Неужели нет способа…

– Никакого!

– И никакой надежды?..

– Надежды, мадам? Ну это уже, по-моему, просто нахальство!

Мэри выпрямила спину и поджала губы:

– Вы понимаете, что больше ни от кого не получите такой цены?

– Прошу прощения, мадам. Вот тут вы совершенно не правы! Сегодня утром ко мне как раз заходил мистер Уоткинс. И он выразил желание внести залог в том случае, если покупатель откажется от покупки!

– Я вам не верю, – заявила Мэри.

– Ваше право, – ответил он и указал на дверь. – У вас есть двадцать восемь дней на принятие решения.

Жаль, думал он, слушая звук ее удалявшихся шагов по линолеуму. Когда-то, должно быть, она была красавицей. А теперь поймала его на лжи! Но ведь она предала собственный класс, разве не так? Когда вошел секретарь с чашкой чая, лицо стряпчего нервно подергивалось.

Вечерние облака были темнее горы. Над лесом Кефн низко летали большие стаи скворцов, то расширяясь, то сгущаясь дугами и эллипсами, взмывая вихрями и рассаживаясь по веткам. Впереди Мэри видела огни своего дома, к которому едва осмеливалась приближаться.

Вышли близнецы, распрягли пони и вкатили двуколку в гараж.

– Как отец? – спросила Мэри, дрожа.

– Чудит.

Весь день он молил Бога покарать его за грех гордыни.

– И что же я теперь ему скажу? – проговорила Мэри, сгибаясь на низкой табуретке у каминной решетки.

Бенджамин принес ей кружку какао. Она закрыла глаза, чтобы их не слепило пламя, и ей показалось, что она видит, как тонкие красные ручейки бегут по внутренней стороне век.

– Что же нам теперь делать? – повторила она, обращаясь к пламени. И пламя, к ее удивлению, ответило.

Мэри поднялась. Подошла к пианино и открыла деревянную инкрустированную шкатулку, где хранились письма. Через несколько секунд она выудила поздравительную открытку от миссис Бикертон, полученную на прошлое Рождество. Ниже подписи был указан адрес – она жила под Грасом.

Близнецы поужинали и пошли спать. Над крышей дул штормовой ветер, из спальни доносились стоны Амоса. Огонь потрескивал, перо скрипело. Мэри писала письмо за письмом, а потом комкала и начинала заново – до тех пор, пока не добилась нужного эффекта. Потом запечатала конверт и оставила его для почтальона.

Она ждала неделю, две недели, двадцать дней. Утро двадцать первого было ясным и прохладным, и Мэри велела себе не выбегать навстречу почтальону, а спокойно дождаться его стука в дверь.

Ответ наконец пришел.

Когда Мэри вскрыла конверт, из него выпало что-то желтое, цвета новорожденного цыпленка, и отскочило на коврик перед очагом. Мэри, затаив дыхание, пробегала взглядом по строкам, выведенным уверенным почерком миссис Бикертон:

Ах Вы бедняжка! Что за испытание! Я совершенно согласна… Некоторые люди абсолютно безумны! Слава богу, у меня еще есть капелька влияния на попечителей! Очень на это надеюсь!.. Чудесное изобретение телефон… Дозвонилась до Лондона всего за десять минут!.. Сэр Вивиан отнесся с большим пониманием… Не мог точно вспомнить, какая была начальная ставка на Видение… По его мнению, ниже трех тысяч… Но, как бы то ни было, вы точно можете купить ее за эту цену!

Мэри перевела взгляд на Амоса и уронила слезу на письмо. Дальше она читала вслух:

– «…Сад чудесный!.. Цветет мимоза… и миндаль… Боже мой! Как бы я была рада, если бы Вы смогли приехать, оторваться от дел… Попросите этого ужасного Аркрайта достать вам билет…»

Вдруг она ощутила огромное смущение. И снова поглядела на Амоса.

– Какое великодушие! – прорычал он. – Какое колоссальное великодушие с их стороны! – И с топотом вышел на крыльцо.

Мэри нагнулась подобрать с пола то, что выпало из конверта. Это оказалось соцветие мимозы – расплющенное, но все еще пушистое. Она поднесла его к носу и вдохнула запах юга.

Когда-то давно – в конце восьмидесятых годов – они с матерью встречали в Неаполе корабль, на котором должен был приплыть отец. Стояла весна, и они вместе путешествовали по Средиземноморью.

Мэри помнила море, помнила, как листья маслин выворачивались на ветру белесо-матовой изнанкой, помнила запахи чабреца и ладанника после дождя. Помнила люпины и маки в полях над Позилиппо. Помнила, каким теплым и легким было ее тело под солнцем. Чего бы она только не отдала сейчас за новую жизнь – жизнь под солнцем! За то, чтобы высохнуть и умереть от солнца! Но это письмо, о котором она так молилась, – разве не было оно одновременно и приговором, приказом оставаться, будто в западне, навечно, на всю оставшуюся жизнь, в этом мрачном доме под горой?

А Амос? Если бы он хоть улыбнулся, или почувствовал благодарность, или хотя бы проявил понимание! Куда там – он стучал и топал, бил посуду и на чем свет стоит ругал проклятых англичан, особенно Бикертонов. Даже дом грозился сжечь.

И в конце концов, когда пришло письмо от попечителей – с предложением приобрести Видение за две тысячи семьсот фунтов, – все копившееся годами негодование хлынуло из него наружу.

Это благодаря ее связям они получили ферму в аренду. На ее деньги обзавелись всем необходимым для фермы. Обставили дом ее мебелью. Это из-за нее дочь сбежала с ирландцем. По ее вине сыновья выросли идиотами. А теперь, когда все полетело в тартарары, ее класс и ее умное-преумное письмо помогли исправить и вернуть то, что он, Амос Джонс, – мужчина, фермер, валлиец – создавал своим тяжким трудом, своими руками, ради чего гробил здоровье! А теперь ему все это не нужно!

Слышит ли она, что он говорит? ЕМУ ЭТО НЕ-НУЖ-НО! Ни за эту цену! Ни за другую! А что же ему нужно? Он знает что! Ему нужна его дочь! Ребекка! Да, он хочет, чтобы она вернулась. Вернулась домой! Да, вместе с мужем! С этим проклятым ирландцем! Он не может быть хуже, чем эти два полудурка! Он их найдет! И вернет ее! Вернет их обоих! Домой! Домой! Домой!

– Хорошо… Хорошо…

Мэри стояла позади, обхватив ладонями его голову. Он рухнул в кресло-качалку и трясся от рыданий.

– Мы найдем ее, – сказала она. – Уж как-нибудь разыщем. Пусть даже нам придется поехать в Америку, мы как-нибудь ее вернем.

– Зачем я прогнал ее? – рыдал Амос.

Он вцепился в Мэри, как испуганный ребенок вцепляется в куклу, но на его вопрос она не могла найти ответа.