Двадцать шестого декабря 1924 года в Фиддлерс-Элбоу гончие были спущены, чтобы обследовать логовища в лесу Кефн. Было около половины двенадцатого, когда полковника Бикертона выбросил из седла гунтер и лягнула в спину лошадь, скакавшая следом. В день похорон школьников освободили от уроков. В пабе завсегдатаи произносили тосты в память старого сквайра и говорили: «Такую смерть он, верно, выбрал бы сам».
Вдова приехала на три дня, а потом отбыла обратно в Грас.
Рассорившись с остальными родственниками, она давно перебралась во Францию, поселилась в маленьком прованском доме, писала картины и занималась садоводством. Миссис Нэнси продолжала жить в Леркенхоупе, «держа оборону» в ожидании Реджи, пока тот оставался на своей кофейной плантации в Кении. Большинство слуг получили увольнение. В июле до Амоса дошел слух, что в скором времени все горные фермы будут выставлены на продажу – для уплаты налога на наследство.
Этого момента он ждал всю жизнь.
Он зашел к управляющему поместьем, и тот доверительно сообщил ему, что всем арендаторам, имевшим в пользовании арендованные фермы в течение хотя бы десяти лет, предложат выкупить их «по справедливой цене».
– И какова же будет эта справедливая цена?
– Для Видения? Трудно сказать точно! Наверное, между двумя и тремя тысячами.
После этого разговора Амос зашел к управляющему банком, и тот сказал, что с выдачей займа трудности не должно возникнуть.
При одной мысли о том, что можно из арендатора сделаться владельцем своей фермы, Амос снова помолодел душой. Казалось, он забыл про дочь. Он смотрел на землю как будто новыми, полными любви глазами, размечтался о покупке современной техники, завел привычку произносить назидательные монологи об упадке аристократии.
Рука самого Господа, говорил он, отдала эту землю ему и семени его; при слове «семя» оба близнеца краснели и опускали взгляд. Однажды, в пору охоты на тетеревов, он спрятался среди лиственниц и наблюдал оттуда, как миссис Нэнси расхаживает по пастбищу с компанией, вооруженной ружьями и колотушками.
– А через год, – кричал он, сидя за ужином, – через год пусть эти толстые морды только сунутся на мое поле, я им покажу! Я собак на них спущу…
– Боже милостивый! – вздохнула Мэри, ставя на стол блюдо с картофельно-мясной запеканкой. – И что они тебе плохого сделали?
Проходила осень. А потом, ближе к концу октября, из Херефорда явились два оценщика и попросили показать им поля и строения.
– И сколько же, по вашему мнению, может стоить ферма? – спросил Амос, почтительно открывая дверь их автомобиля.
Тот, что постарше, задумчиво почесал подбородок:
– Около трех тысяч на открытых торгах. Но я бы на вашем месте помалкивал о такой цене.
– На открытых торгах? Но ее не должны выставлять на открытые торги.
– Возможно, вы и правы, – пожал плечами оценщик и потянул за стартер.
Амос заподозрил, что что-то не так. Но никогда, даже в минуты самой мрачной тревоги, он не ожидал подобного удара: в «Херефорд Таймс» напечатали объявление о том, что через шесть недель фермы будут продаваться с молотка на публичном аукционе в «Красном драконе» в Рулене. Попечители поместья Леркенхоуп, опасаясь нового лейбористского правительства и зная о новых законах против произвола землевладельцев, решили не упускать ни одного фартинга и потому поставили своих старых арендаторов в равное положение со сторонними покупателями.
Хейнс из Красного Дарена созвал арендаторов на собрание в зале при молельне в Майсифелине, и там, выступая один за другим, все высказались против «этой чудовищной закулисной игры» и пообещали сорвать торги.
Торги же после подготовки открылись по плану.
В этот знаменательный день шел дождь со снегом. Мэри надела теплое шерстяное серое платье, зимнее пальто и ту шляпку, которую обычно надевала на похороны. Беря зонтик, она повернулась к близнецам и сказала:
– Пожалуйста, поедемте с нами! Вы нужны отцу. Сегодня вы нужны ему как никогда.
Они покачали головами и ответили:
– Нет, мама! В город мы не поедем.
Из банкетного зала в «Красном драконе» были вынесены все столы; управляющий, боясь за сохранность паркетных полов, стоял у входа и внимательно смотрел, не входит ли кто в башмаках, подбитых большими сапожными гвоздями. Помощник аукционщика развешивал полоски бумаги на стульях, зарезервированных для участников торгов. Мэри, кивая друзьям и знакомым, села в третьем ряду, а Амос присоединился к другим арендаторам, которые – все до одного валлийцы – стояли кружком, перекинув непромокаемые плащи через руку, и тихонько переговаривались, обсуждая стратегию действий.
Главным смутьяном был Хейнс из Красного Дарена – худой, жилистый человек лет за пятьдесят, с приплюснутым носом, копной поседевших волос и кривыми зубами. У него недавно умерла жена.
– Ладно! – сказал он. – Если кто-нибудь вздумает перебивать цену у арендатора, я собственным сапогом выпну его из этого зала.
Зал постепенно наполнялся: приходили и покупатели, и зрители. Вошла какая-то моложавая, несколько растрепанная женщина в промокшей под дождем шляпке с зелеными перьями. Под руку ее держал старый Том Уоткинс Гроб.
Амос разомкнул круг, выйдя навстречу бывшему врагу, чтобы поприветствовать его, но Уоткинс повернулся к нему спиной и уставился на репродукцию, изображавшую охотничью сцену.
В двадцать минут третьего появился агент продавца, мистер Аркрайт. Оделся он будто на охоту – в твидовые брюки-гольф. У него тоже недавно умерла жена; но когда Дэвид Пауэлл-Дэвис подошел к нему выразить соболезнования «от имени всех членов Союза фермеров», стряпчий ответил ему с убийственной улыбкой:
– Конечно, это печально. Но это и благодать! Поверьте мне, мистер Пауэлл-Дэвис! Большая благодать!
В последний год жизни миссис Аркрайт подолгу лежала в лечебнице для душевнобольных Среднего Уэльса. Вдовец завязал беседу с аукционистом, мистером Уитекером.
Это был высокий человек с рыжеватыми волосами, ярким румянцем, глазами устричного цвета и вкрадчивыми манерами, одетый как типичный представитель городского образованного класса – в черный пиджак с клетчатыми брюками; его кадык то и дело дергался вверх-вниз в клинообразном зазоре воротника-стойки.
Ровно в половине третьего он поднялся на помост и объявил:
– По распоряжению поручителей Леркенхоупского поместья на торги выставляются пятнадцать ферм, пять земельных участков с домами для сдачи внаем и двести акров высокоствольного леса.
– Неужели я не могу даже умереть на ферме, где родился? – раздался из дальнего конца зала чей-то зычный голос, в котором слышалась ирония.
– Конечно можете, – дружелюбно отозвался мистер Уитекер. – Если совершите подобающий акт купли! Уверяю вас, сэр, начальные ставки весьма низкие. Что ж, все готовы, начинаем? Лот номер один… Нижний Пен-Лан-Корт…
– Нет, сэр! – подал голос Хейнс из Красного Дарена. – Не начинаем. Мы готовы лишь положить конец всей этой ерунде. Разве справедливо выставлять на продажу земельную собственность вот так, не давая арендаторам шанса выкупить ее?
Мистер Уитекер перевел взгляд с ропщущей толпы на мистера Аркрайта: их заранее предупреждали о возможном недовольстве. Он отложил молоточек из слоновой кости и заговорил, обращаясь к люстре:
– Все эти возражения, господа, несколько запоздали. Но вот что я вам скажу: как фермеры вы выступаете за открытые рынки, чтобы вам было выгоднее продавать скот. Здесь же вы ждете закрытых торгов, которые противоречат интересам вашего арендодателя.
– А разве правительство контролирует цены на землю? – Это снова был Хейнс, и в его певучем голосе слышалась злость. – Цены на скотину оно контролирует.
– Правильно! Правильно! – Валлийцы принялись медленно хлопать.
– Сэр! – Губы у мистера Уитекера задрожали и загнулись уголками книзу. – Здесь проводится публичный аукцион, а не политическое собрание.
– Скоро оно станет еще каким политическим! – Хейнс потрясал кулаком. – Вы, англичане! Вы думаете, с вас хватит беспорядков в Ирландии? Ничего, у нас тут полный зал валлийцев, и мы вам прямо здесь беспорядки устроим!
– Сэр! – Молоточек издал громкое тук-тук-тук. – Здесь неуместно и несвоевременно обсуждать вопросы, относящиеся к имперским делам. Перед нами стоит лишь один вопрос, господа! Хотим ли мы, чтобы эти торги состоялись?
Со всех сторон раздались крики: «Нет!..», «Да!..», «Гнать отсюда этого сукина сына!..», «Чертов большевик!..», «Боже, храни короля!». Валлийцы-бунтари взялись за руки и запели хором гимн Hen Wlad Fy Nhadau – «О земля моих отцов».
Тук-тук-тук, тра-та-та-та-та, тук-тук-тук!
– К сожалению, никак не могу назвать ваше пение похвальным, господа! – Аукционист заметно побледнел. – Скажу вам еще кое-что. Если эти беспорядки продолжатся, лоты снимут с торгов и выставят потом согласно частному договору, но уже единым лотом.
– Обманщик!.. Гнать его отсюда! – Но эти новые крики звучали уже куда менее убедительно и вскоре выдохлись. Воцарилось молчание.
Мистер Уитекер сложил руки на груди, со злорадством отметив действенность своей угрозы. А тем временем Дэвид Пауэлл-Дэвис тихонько отчитывал Хейнса из Красного Дарена.
– Хорошо! Хорошо! – Хейнс провел пальцами по своим изрытым оспинами щекам. – Но если хоть кто-то, если хоть одна собака посмеет перебежать дорогу арендатору, я его выпну…
– Ну что ж, начнем. – Аукционист обвел взглядом ряды напряженных, сосредоточенных лиц. – Этот господин наконец разрешил нам приступить к делу. Итак, лот номер один… Нижний Пен-Лан-Корт… Скажем, пятьсот фунтов?
Через двадцать пять минут он распродал земельные участки, лес и четырнадцать ферм арендаторам.
Дай Морган заплатил две с половиной тысячи фунтов за Бейли. Гиллифайног отошел Эвану Бевану всего за две тысячи, но эта земля была неплодородной. Гриффитсам пришлось выложить три тысячи пятьдесят фунтов за Кум-Кринглин. А Хейнс купил Красный Дарен на целых четыреста фунтов дешевле, чем ожидал.
Сделка заметно взбодрила его. Он обходил своих приятелей, жал им руки и обещал всех угостить выпивкой, когда откроется паб.
– Лот номер пятнадцать…
– Наш черед, – чуть слышно произнесла Мэри. Амос весь дрожал, и она накрыла его ладонь своей, не снимая серой перчатки.
– Лот номер пятнадцать, ферма Видение. Жилой дом с хозяйственными постройками, сто двадцать акров и права пасти скот на Черной горе… С чего начнем? Пусть будет пятьсот фунтов?.. Пятьсот фунтов! Ваше предложение, сэр?.. За пятьсот фунтов!..
Амос повышал цену, отталкиваясь от начальной ставки. Казалось, будто он толкает телегу в гору. Он сжал кулаки и тяжело, порывисто дышал.
Когда цена дошла до двух тысяч семисот пятидесяти фунтов, он поднял глаза и увидел молоток, уже готовый опуститься.
– Ваши ставки, сэр! – сказал мистер Уитекер, и тут Амос ощутил, что достиг солнечной вершины и все тучи рассеялись.
Рука Мэри лежала на его руке, которая уже не была стиснута в кулак; в памяти вдруг всплыл тот первый вечер, когда они стояли вдвоем в заросшем саду рядом с домом.
– Что ж, хорошо, – мистер Уитекер уже приготовился завершать торги. – Продано арендатору за две тысячи семьс…
– Три тысячи!
Этот голос словно резаком ударил Амоса в основание черепа.
Заскрипели стулья: зрители заерзали, потому что каждому хотелось посмотреть, кто мог неожиданно вмешаться в торги. Амос сразу понял, кто это, но не стал оборачиваться.
– За три тысячи… – Мистер Уитекер засиял от удовольствия. – Ставка от покупателя из дальнего конца зала – три тысячи.
– Три тысячи сто, – сдавленным голосом произнес Амос.
– Три пятьсот!
Цену перебивал Уоткинс Гроб.
– И шестьсот впереди!
И где же теперь Красный Дарен? – вдруг подумал Амос. С его обещаниями выпнуть любого, кто встрянет? С каждой ставкой он чувствовал, что вот-вот взорвется. Ему было тяжело дышать, каждая новая сотня грозила добить его, а холодный голос, звучавший сзади, продолжал повышать цену.
Он раскрыл глаза и увидел самодовольную, льстивую улыбочку на лице аукциониста.
– Ваш черед, сзади, – говорил он. – Покупатель сзади предлагает пять тысяч двести фунтов. Ставок больше нет? Вам слово, сэр!
Мистер Уитекер явно получал удовольствие. Это было видно по тому, как он облизывал нижнюю губу кончиком языка.
– Пять тысяч триста! – сказал Амос, глядя куда-то в пустоту широко раскрытыми глазами, будто загипнотизированный.
Аукционист ловил новые ставки раскрытым ртом, будто пролетающие мимо цветы.
– Рядом со мной – пять тысяч триста!
– Хватит! – Мэри крепко вцепилась в запястье мужа. – Он просто спятил, – прошипела она. – Остановись сейчас же!
– Благодарю вас, сэр! Пять тысяч четыреста – сзади!
– Пять пятьсот! – выкрикнул Амос.
– Снова рядом со мной, пять тысяч пятьсот!
Мистер Уитекер устремил взгляд на люстру и моргнул. На лице его появилось озадаченное выражение. Второй покупатель, оказывается, бросился к выходу. Люди начали вставать с мест и надевать пальто.
– Что ж, очень хорошо! – Он возвысил голос, перекрывая шорох дождевиков. – Продано арендатору за пять тысяч пятьсот фунтов! – И его молоток опустился с онанистическим глухим стуком.