Когда Рози работала горничной в поместье Леркенхоуп, одной из ее обязанностей было носить воду для ванны на второй этаж, в спальню Реджи Бикертона.

Этот уголок, куда обычно мало кто допускался, находился в Западной башне и являл собой идеальное холостяцкое логово. Стены были обиты темно-синими обоями. Гобеленовые шторы и прикроватные занавески выдержаны в зеленых тонах и украшены геральдическими животными. В комнате стояли обитые мебельным ситцем стулья и оттоманки, лежал большой персидский ковер, а перед очагом вместо коврика расстелена шкура белого медведя. На каминной полке покоились часы из позолоченной бронзы, украшенные с обеих сторон фигурами Кастора и Полидевка. Большинство картин изображали какую-нибудь восточную экзотику: базары, мечети, караваны верблюдов, женщин в комнатах с зарешеченными окнами. На выставленных итонских фотографиях Реджи красовались группки молодых спортсменов с невозмутимыми улыбками; свет вечернего солнца, просачиваясь в комнату через витражные стекла круглых окон, рассыпал по рамам кроваво-красные пятна.

Рози расстилала у ванны резиновый коврик, вешала на спинку стула полотенце, выкладывала мыло и губку. Потом, погрузив в воду градусник – чтобы убедиться, что молодой хозяин не обварит свою культю, – она старалась потихоньку улизнуть, чтобы он ее не позвал.

Чаще всего по вечерам Реджи лежал на оттоманке, закутавшись в просторный желтый шелковый халат, и притворялся, будто читает или делает выписки своей уцелевшей рукой. Но краем глаза он следил за каждым движением горничной.

– Спасибо, Рози, – говорил он, когда она уже поворачивала ручку двери. – Э… Рози!

– Да, сэр! – Она замирала и чуть ли не вставала по стойке смирно у полураскрытой двери.

– А впрочем нет, ничего! Пустяки! – И пока дверь за ней закрывалась, он тянулся за костылем.

Однажды вечером, раздевшись до пояса, он попросил ее помочь залезть в воду.

– Нет-нет! – испуганно ответила она и бросилась наутек в коридор.

В 1914 году Реджи ушел на фронт, следуя впитанным с малых лет рыцарским понятиям о долге перед сословием и родиной. Вернулся домой безногим калекой с залысинами, без трех пальцев на правой руке и с водянистыми глазами тайного пьяницы. Поначалу он переносил свои увечья с аристократическим стоицизмом. Но к 1919 году первая бурная волна сочувствия к нему утихла, и он ощутил, что им просто тяготятся, как и всеми инвалидами.

Его невеста вышла замуж за его лучшего друга. Остальные друзья, сочтя, что Валлийская марка чересчур далеко от Лондона, посещали его редко. Любимая сестра Изабелла вышла замуж и уехала в Индию. И он остался один в этом огромном мрачном доме, если не считать вечно препиравшихся родителей и хмурой заики Нэнси, осыпавшей его непрошеными нежностями.

Он пытался писать роман о том, что пережил на войне. Но сочинительство оказалось утомительным занятием: минут двадцать еще удавалось выводить строки левой рукой, но потом ему надоедало, и он просто смотрел в окно – на лужайку, на дождь, на гору. Ему хотелось жить где-нибудь в тропиках, а еще он мечтал о стаканчике виски.

Однажды в мае, в субботу, в доме было много гостей, и Рози ужинала в помещении для прислуги, когда вдруг зазвонил колокольчик, вызывавший ее в спальню № 3. Перед этим она отнесла туда горячую воду для ванны.

Рози постучалась.

– Войди.

Он лежал на оттоманке, наполовину одевшись для выхода к ужину, и раненой рукой пытался просунуть золотую запонку в манишку.

– Видишь, Рози, у меня никак не получается. Можешь мне помочь?

Она нащупала тыльный конец запонки, но как только та вынырнула с накрахмаленной изнанки, Реджи притянул девушку к себе.

Рози вырвалась из его рук и попятилась. Залившись краской по шею, с запинкой проговорила:

– Я нечаянно.

– А я нарочно, Рози, – возразил Реджи и объявил, что любит ее.

Он и раньше дразнил и донимал ее. Она сказала, что с его стороны это подлость – вот так смеяться над ней.

– Но я и не думал смеяться! – сказал он в непритворном отчаянии.

Она поняла, что он настроен серьезно, и вышла, хлопнув дверью.

Все воскресенье она не показывалась, притворяясь больной. А в понедельник, когда гости разъехались, он попросил у нее прощения, пустив в ход все свое обаяние.

Он смешил ее, в подробностях описывая частную жизнь вчерашних гостей, рассказывал о своих путешествиях по Средиземноморью, о греческих островах. Давал ей романы, которые она потом читала при свечах. Однажды она залюбовалась часами на каминной полке.

– Это небесные близнецы, – сказал Реджи. – Возьми их. Это подарок. Все, что ты здесь видишь, может стать твоим.

Она протомила его еще неделю. Он уже заподозрил, что у него есть соперник. Совсем обезумев от ее упрямства, он сделал ей предложение.

– Ох…

Спокойно и неторопливо она подошла к витражному окну и посмотрела вниз, на фигурно подстриженные кусты, на простиравшийся за ними лес. Где-то протяжно и скрипуче прокричал павлин. Она вдруг представила, как дворецкий приносит ей поднос с завтраком… Когда сгустились сумерки, она забралась к Реджи постель.

У них установился особый порядок обмана окружающих. Рози чувствовала себя униженной оттого, что приходилось покидать Реджи в пять часов, пока в доме все спали. Когда поползли слухи, они стали вести себя еще осторожнее. Однажды ночью ей пришлось спрятаться в гардероб и оттуда слушать, как Нэнси распекает брата:

– Ну Ред-джи, им-мей совесть! Вся д-деревня об этом с-судачит!

Рози стала понукать его, прося рассказать обо всем родителям. Он обещал, что расскажет после празднований по случаю наступления мира. Прошел еще месяц. Когда у нее случилась задержка, он, похоже наконец образумился.

– Я все им расскажу, – объявил он. – Завтра, после завтрака.

Через три дня его мать уехала на юг Франции, и он взмолился:

– Ну пожалуйста, пожалуйста, прошу тебя: дай мне еще немножко времени!

В парке уже желтели листья; из Лондона к полковнику приехали погостить друзья-охотники. Во вторую субботу фазаньей охоты дворецкий велел Рози отнести обед всей компании в рощу Тэнхаус. Обратно через парк ее вместе с корзинами подвез грум. Она увидела синий автомобиль, поспешно отъезжающий в сторону Западного охотничьего домика.

Реджи собрал вещи и уехал за границу.

Она не плакала. Она не поддалась отчаянью. Она даже не слишком удивилась. Трусливо улизнув, он лишь подтвердил ее прежнее мнение о мужчинах. На своей кровати Рози нашла письмо – и с презрением разорвала его в клочья. Во втором письме она прочитала совет сходить в Рулене к некоему мистеру Аркрайту, стряпчему.

Она сходила. Тот предложил ей пятьсот фунтов.

– Шестьсот, – ответила Рози, сверля мистера Аркрайта взглядом еще более ледяным, чем его собственный.

– Ладно, шестьсот, – согласился он. – Но ни пенни больше!

Рози ушла от него с чеком.

В ту зиму она сняла себе комнату на молочной ферме и кое-как расплачивалась с хозяевами, делая сыр. Потом, родив мальчика, оставила его с кормилицей, а сама устроилась на работу.

Рози давно страдала от бронхита, и ее тянуло на чистый горный воздух. Однажды летним вечером она возвращалась домой, идя вдоль хребта от Орлиного камня; у нее над головой со свистом носились ласточки. На красноватом пригорке отдыхал старик, и Рози остановилась поговорить с ним.

Он перечислил ей названия всех окрестных утесов. Тогда она спросила, как называются те скалы, на которых они сейчас сидят.

– Шишка Бикертона, – ответил старик и очень удивился, когда Рози отозвалась на его слова насмешливым хохотом.

Старик-отшельник хромал, суставы у него плохо гнулись. Он показал ей, где стоит его домик – далеко внизу, в кольце буков. Рози проводила его и просидела с ним до темноты, пока он читал ей наизусть собственные стихи. Она стала носить ему продукты. Две зимы спустя он умер, и ей удалось купить его домик с участком.

Она приобрела небольшое стадо овец и пони. Забрав туда сына, она отгородилась от мира. Сожгла хлам, оставшийся после поэта, но сохранила его черновики и принадлежавшие ему книги. Защитой ей служила лишь скрипучая дверь да собака.

Однажды Льюис Джонс отправился искать сбежавшего барана. Он вышел к реке через рощицу лещины, где вода перебегала через гребенчатую скалу, а на берегу лежали горки побелевших костей, смытых с горы зимними потоками. Всмотревшись сквозь листву, он увидел на дальнем конце оврага Рози Файфилд в синем платье. На кустах утесника сушилось разложенное белье, а сама она уткнулась в книгу. К ней подбежал маленький мальчик и протянул сорванный лютик.

– Пожалуйста, Билли, – она погладила его по голове. – Хватит уже.

Тогда ребенок сел и начал плести венок из маргариток.

Льюис наблюдал за ними минут десять, замерев, как обычно делают, когда следят за лисицей, играющей с лисятами. А потом вернулся домой.