Праздничный день начался с яркого солнечного света. С раннего утра горожане мыли пороги домов, начищали до блеска дверные молотки и увешивали окна гирляндами флажков. К девяти часам мистера Аркрайта, главного вдохновителя и организатора праздничных гуляний, уже видели в двойном накрахмаленном воротничке, будто с птичьей шеей: он сновал туда-сюда, проверяя, все ли идет по плану. Он приветствовал каждого незнакомца, дотрагиваясь до полей своей фетровой шляпы, и поздравлял всех с праздником.

Под его «всевидящим оком» фасад ратуши был с большим вкусом украшен различными трофеями и флажками. Лишь за неделю до торжества ему пришла в голову мысль разбить у основания башни с городскими часами патриотические клумбы с шалфеем, лобелией и пионами «Крошка Доррит»; и пусть результат его стараний смотрелся чахловато, коллега мистера Аркрайта мистер Ивенджобб объявил его затею «гениальной идеей».

В дальнем конце Широкой улицы – на месте, отведенном для будущего военного мемориала, – стоял простой деревянный крест; его основание было наполовину скрыто под целой горой фландрских маков[43]. В застекленном ларце был выставлен свиток пергамента с выведенными на нем именами «доблестных тридцати двух», принесших свои жизни в «священную жертву».

Когда пришли близнецы Джонсы, служба в церкви уже закончилась. Оркестр, составленный из бывших военных, играл подборку мелодий из «Девы гор»[44], и триумфальная процессия, направлявшаяся к Леркенхоупу, постепенно обретала стройность.

Бикертоны и их свита уже уехали на машине.

«В порыве стихийной щедрости», как выразился мистер Аркрайт, они «распахнули для публики свои ворота и свои сердца» и решили устроить застолье для вернувшихся героев, их жен и любимых, а также для прихожан старше семидесяти лет.

Однако на полевую кухню приглашаются все желающие, а в три часа дня начнутся спортивно-карнавальные представления.

Все утро в город стекались фермеры с семьями. Демобилизованные солдаты расхаживали с важным видом: на груди у них висели медали, на руках – девушки. Некоторые «легкомысленные особы женского пола» – опять-таки выражаясь словами мистера Аркрайта – «облачились в неподобающие наряды». Жены фермеров пришли в шляпках с цветами, их маленькие дочки – в чепчиках с лентами, как у девочек Кейт Гринуэй[45], а их братья – в матросских костюмчиках и беретах.

Взрослые мужчины были одеты более невзрачно – однообразие черных курток и темных котелков иногда разбавляли панама или полосатый блейзер.

Близнецы надели одинаковые синие саржевые костюмы.

Возле аптеки несколько сорванцов дудели в трубочки от духовых ружей, нападая на бельгийского беженца:

– Мерси-боку, мусье ку-ку! Бонжур-дежур-и-абажур!

– Зашем смеяца? – Бельгиец потряс кулаком. – Но нишего, скоро заплашет!

Бенджамин подумал, что напрасно появился на людях, и хотел незаметно улизнуть, но ничего не получалось: Льюис продолжал проталкиваться вперед и повсюду высматривал Рози Файфилд. Оба брата попытались спрятаться, когда от толпы вдруг отделился констебль Кримп и устремился прямо к ним.

– Ага! Вот и близнецы Джонсы! – прогремел Кримп, утирая со лба пот и хватая Льюиса за плечо. – И который из вас двоих Бенджамин?

– Я, – ответил Льюис.

– Даже не думайте от меня улизнуть, молодой человек! – продолжал благодушную болтовню полицейский, прижимая юношу к своим серебряным пуговицам. – Рад вас видеть таким ладным и крепким! Без обид, ладно? Ох уж эти херефордские хулиганы, что с них взять!

Неподалеку мистер Аркрайт был поглощен беседой с представительной женщиной в хаки – военнослужащей из Женской вспомогательной армии. Она была недовольна неправильной, по ее мнению, организацией шествия:

– Нет, мистер Аркрайт! Я вовсе не пытаюсь принизить медсестер из Красного креста. Я просто настаиваю на том, что нужно сохранять единство вооруженных сил…

– Видите вон тех двоих? – перебил ее стряпчий. – Уклонисты! И как они посмели сюда заявиться? Да уж, наглости некоторым не занимать!..

– Нет, – продолжала она, не слушая его. – Или мои девочки идут за солдатами, или перед ними… Но идти они должны вместе!

– Да, вы правы! – кивнул он, но как-то неуверенно. – Но наша покровительница, миссис Бикертон, как глава руленского Красного креста…

– Мистер Аркрайт, вы так ничего и не поняли. Я…

– Прошу прощения! – Он заметил старого солдата на костылях, прислонившегося к кладбищенской стене. – Ветеран битвы за Роркс-Дрифт![46] – пробормотал он. – Прошу меня простить, я на одну минуту. Нужно выразить почтение…

Ветеран – сержант-майор Гослинг, награжденный крестом Виктории, – был всеми любимым местным персонажем, который в такие дни, как этот, непременно появлялся на публике в алой парадной форме пограничников Южного Уэльса.

Мистер Аркрайт протиснулся через толпу к ветерану, наклонился, защекотав ему ухо усами, и произнес какую-то банальность про «поля Фландрии».

– А?

– Я сказал «поля Фландрии».

– Ну и дела, мы им еще и поля дали!

– Ах ты, старый дурак, – пробормотал стряпчий себе под нос и быстро улизнул обратно, пристроившись позади военнослужащей из женской армии.

Тем временем Льюис Джонс спрашивал у всех и каждого, не встречали ли они Рози Файфилд. Ее нигде не было видно. Один раз ему показалось, что она идет под руку с каким-то моряком, но обернувшаяся девушка оказалась Сисси Пэнтолл из Буков.

– В чем дело, мистер Джонс? – возмущенно сказала она, а взгляд Льюиса невольно остановился на бульдожьих отвислых щеках ее спутника.

В двадцать минут первого мистер Аркрайт трижды дунул в свисток, толпа отозвалась веселым свистом, и процессия двинулась по нижней дороге к Леркенхоупу.

Впереди шли хористы, скауты и проводники, а также воспитанники работного дома для мальчиков. Второй ряд составляли пожарные, рабочие-железнодорожники, дружинницы из Женской земельной армии с лопатами на плечах и работницы фабрик, выпускавших снаряжение для фронта, с британскими флагами, повязанными на пиратский манер вместо платков. Небольшую делегацию прислало Общество чудаков; вожатая группы Красного креста несла знамя, на котором была вышита медсестра Эдит Кэвелл[47] вместе с собакой. Дальше шли военнослужащие Женской вспомогательной армии, выторговавшие себе после ожесточенной перепалки подобающее место на параде. За ними – духовой оркестр, а за музыкантами – Славные Воины.

Замыкал шествие открытый шарабан, в котором сидело около десятка инвалидов войны и раненых; одетые в голубые костюмы и алые галстуки, они приветствовали толпу, маша костылями. У одних глаза скрывали черные повязки. Некоторые лишились бровей или век, другие – рук или ног. Автомобиль очень медленно ехал по Замковой улице, а сзади напирала толпа зрителей.

Они уже поравнялись с мемориалом Бикертона, когда кто-то вдруг прокричал на ухо мистеру Аркрайту:

– А где бомбардир?

– О боже, этого еще не хватало! – взревел тот. – Бомбардира забыли!

Не успели эти слова прозвучать, как два школьника в шапочках с кистями уже ринулись в сторону церкви, а через две минуты примчались обратно, катя перед собой на головокружительной скорости плетеное кресло-каталку, в которой сидел сгорбленный человек в военной форме.

– Дорогу бомбардиру! – прокричал один из школьников.

– Дорогу бомбардиру! – И толпа расступилась перед руленским героем, который спас жизнь своему командиру в битве при Пашендейле. К его мундиру был приколот военный орден.

– Да здравствует бомбардир! Ура!

Губы у него были лиловые, кожа на пепельно-сером лице натянута туго, как на барабане. Дети осы́пали бомбардира конфетти, и его глаза завращались от ужаса.

– Ррр! Ррр! – Какой-то рыхлый хрип послышался у него в гортани, и он попытался соскользнуть вниз со своего плетеного кресла-корзины.

– Вот бедняга! – донеслись до Бенджамина чьи-то слова. – Ему все еще мерещится, что он на этой проклятой войне.

В начале второго люди, шагавшие в авангарде процессии, увидели каменного льва над Северным охотничьим домиком замка.

Сначала миссис Бикертон собиралась устроить званый обед в столовой. Но натолкнулась на яростное сопротивление дворецкого и решила перенести пиршество в давно не использовавшийся закрытый манеж для выездки лошадей: полковник, вынужденный в годы войны экономить, перестал разводить арабских скакунов.

Сначала она хотела лично присутствовать на званом обеде, вместе с семьей и домочадцами, но ее почетный гость, бригадир Вернон-Мюррей, должен был в тот же вечер уехать обратно в Амберслейд, а уж он-то вовсе не собирался растрачивать целый день на простонародье.

В любом случае угощение удалось на славу – получился настоящий пир горой.

Во всю длину манежа тянулись два стола на козлах, застеленные блестящими скатертями из белого дамаста; у каждого столового прибора был поставлен букетик душистого горошка, а еще – блюдце с шоколадными конфетами и испанскими засахаренными сливами (для сладкоежек). В рифленых пивных кружках высились стебли сельдерея; там и сям были расставлены холодные закуски под соусом провансаль, баночки с маринованными овощами, бутылочки с кетчупом, а примерно через каждый ярд – пирамида из апельсинов и яблок. Третий стол ломился от тяжести угощений, и вокруг него столпилось десятка два добровольных помощников, готовых нарезать или подать закуски. У окороков вокруг голяшек красовались опрятные бумажные оборки. Были там рулеты из остро приправленной говядины, холодная жареная индейка, варено-копченые свиные колбасы, кабанина, пирожки со свининой и три лосося, выловленные из реки Уай: каждая рыбина лежала на собственном ложе из запеченных сердцевин салата-латука, а сбоку от них, плавно скользя от головы к хвосту, красовались вереницы огуречных ломтиков.

Специально для бомбардира поставили горшочек со студнем из телячьих ножек.

Вдоль задней стены висели портреты арабских жеребцов – Хасана, Мухтара, Махмуда и Омара, некогда составлявших гордость леркенхоупского конного завода. Над ними висело знамя с выведенной красными буквами надписью: «СПАСИБО, РЕБЯТА».

Девушки с кувшинами эля и сидра следили за тем, чтобы стаканы у героев всегда были полны до краев; звуки веселья долетали до самого озера.

Льюис и Бенджамин налили себе по миске острого супа маллигатони в полевой кухне, а потом прогуливались туда-сюда среди кустов, то и дело останавливаясь поговорить с другими участниками пикника. Погода портилась – холодало. Женщины дрожали, кутаясь в платки, и с тревогой поглядывали на чернильные тучи, громоздившиеся над Черной горой.

Льюис заметил одного из садовников и спросил, не видел ли тот Рози Файфилд.

– Рози? – Садовник почесал в затылке. – Она, наверно, среди подавальщиков.

Льюис ринулся обратно к закрытому манежу и стал проталкиваться через людей, которые ломились в двойные двери. Вскоре должны были начаться выступления. Графины с портвейном быстро опорожнялись.

Заняв свое место в центре стола, мистер Аркрайт уже произнес тост за здоровье семьи (отсутствующей) Бикертон и приступал к своей главной речи.

– Теперь, когда меч снова вложен в ножны, – начал он, – многие ли из нас вспоминают те солнечные летние дни девятьсот четырнадцатого, когда на политическом небосклоне Европы показалась туча не больше человеческой руки…

Услышав слово «туча», некоторые люди в толпе запрокинули головы и начали всматриваться в небо, с которого еще минуту назад светило солнце.

– Туча, из которой потом обрушились смерть и разрушение почти на весь европейский континент… Да что там, на все четыре конца света…

– Я иду домой, – Бенджамин толкнул брата под локоть.

Он заметил унтер-офицера – одного из своих мучителей из Херефордских казарм, который сидел и сквозь сигарный дым глазел на него с грубой издевкой.

Льюис шепнул:

– Подожди чуть-чуть!

Голос мистера Аркрайта зазвучал дрожащим баритоном:

– Огромная военная держава поднялась во всей своей неизмеримой мощи и, позабыв о священной клятве чтить границы более слабых государств, ворвалась в пределы Бельгии…

– А где старина-бельгиец? – раздался тут чей-то голос.

– …принялась жечь ее города и селения, мучить ее славных жителей…

– А вот его не мучили! – И кто-то вытолкнул вперед беженца; тот стоял и затуманенным взглядом из-под берета смотрел куда-то в пустоту.

– Милый старина бельгиец!

– Но гуннам никогда не было известно чувство справедливости и чести – эти понятия, которые британский народ впитывает с материнским молоком… И мощь британской правоты перевесила чашу весов…

Глаза унтер-офицера сузились до грозных щелочек.

– Я пойду, – повторил Бенджамин и стал потихоньку пробираться к выходу.

Оратор, прокашлявшись, продолжал:

– Простому гражданскому не к лицу излагать весь ход военных событий. Излишне говорить о славных избранных – об экспедиционных войсках, которые противостояли столь подлому врагу и для которых смыслом жизни стало изучение смерти…

Мистер Аркрайт поглядел поверх очков, чтобы удостовериться в том, что его слушатели уловили и в полной мере оценили меткость и парадоксальность выбранных им слов. Ряды лиц, глазевших на оратора без малейшего выражения, убедили Аркрайта в том, что витийство его пропадает втуне. Он снова обратился к своим записям:

– Излишне говорить о боевом призыве лорда Китченера, на который откликалось все больше и больше людей…

Рядом с Льюисом стояла девушка в сером – подавальщица с кувшином сидра в руке. Он спросил ее, не видела ли она Рози Файфилд.

– С самого утра не видать, – прошептала та в ответ. – Наверно, она с мистером Реджи…

– Вот как!

– Излишне вспоминать о разочарованиях: о том, как месяцы растянулись на годы, а трещины в броне врага так и не удавалось обнаружить…

– Правильно! Правильно! – поддакнул унтер-офицер.

– Все присутствующие здесь наверняка помнят, как демон войны заглатывал самых достойных наших мужей, так сказать, красу и честь нашей мужественности, а чудовище продолжало процветать…

Последнее замечание, похоже, пришлось по вкусу унтер-офицеру и раздразнило его фантазию. Он затрясся от смеха, оскалив десны, и снова принялся нахально глазеть на Бенджамина. Вдруг все здание сотряс удар грома. По застекленной крыше застучали капли дождя, и стоявшие снаружи стали напирать через двери внутрь, так что близнецов подтолкнули вперед, и они оказались совсем недалеко от оратора.

Мистер Аркрайт, не обращая внимания на грозу, продолжал:

– Все больше и больше людей – таков был брошенный зов, и в то самое время, когда подводное пиратство грозило голодной смертью тем, чья участь была оставаться на родине…

– Уж ему-то точно голод не грозил, – негромко произнесла женщина рядом – она, должно быть, не понаслышке знала о махинациях стряпчего на черном рынке.

– Т-ш-ш! – шикнули на нее, и она замолчала.

А стряпчий, похоже, приближался к заключению:

– И вот наконец правое дело и справедливость восторжествовали, и с Божьей помощью коварный и бесчеловечный враг был повергнут.

По крыше барабанил дождь. Мистер Аркрайт поднял руки, как бы показывая публике, что он замечает этот стук. Однако он еще не закончил:

– В это славное свершение внесли свой почетный вклад все присутствующие. Или, правильнее будет сказать, – добавил он, снимая очки и останавливая суровый взгляд на близнецах, – почти все присутствующие.

Бенджамин сразу же понял, к чему тот клонит, и, вцепившись брату в запястье, начал протискиваться к выходу. Мистер Аркрайт проводил их взглядом, а потом обратился к заковыристой теме сбора пожертвований на возведение будущего военного мемориала.

Близнецы, пробежав под дождем, укрылись под ливанским кедром.

– Не надо было сюда приходить, – сказал Бенджамин.

Они простояли под кедром, пока дождь не утих. Бенджамин все порывался уйти домой, но Льюис уговаривал его подождать немного, и в конце концов они остались на карнавал.

Целых четыре дня мистер Аркрайт и его комитет «из кожи вон лезли», готовя площадку для праздничных мероприятий. Были поставлены переносные плетеные загородки, прочерчены белые линии на траве, а перед финишной стойкой над помостом был натянут холщовый навес, призванный защищать важных особ от солнца или от ливня. Для героев и инвалидов поставили садовые скамейки, а остальным зрителям пришлось рассаживаться на траве.

Солнце то светило, то снова скрывалось за беспорядочными нагромождениями туч. В дальнем углу поля, рядом с небольшой рощицей веллингтоний, участники карнавала добавляли последние штрихи в оформление своих передвижных платформ. Мистер Аркрайт с тревогой поглядывал со своего наблюдательного пункта то на тучи, то на ворота итальянского сада.

– Пора бы им уже появиться, – с раздражением говорил он, имея в виду Бикертонов: ну что, черт возьми, могло их задержать?

Чтобы как-то себя занять, он носился туда-сюда, свистел в свисток, сопровождал инвалидов и с показной помпой толкал плетеную корзину с бомбардиром, выкатывая ее на почетное место.

Наконец ворота распахнулись, и в просвете между фигурно подстриженными деревьями показалась группа устроителей обеда, будто вереница породистых животных, удостоенных наград на выставке.

Толпа расступилась, пропуская миссис Бикертон, которая шла первой. На ней была форма Красного креста. Увидев близнецов Джонсов, она остановилась поприветствовать их:

– Передавайте привет маме. Пусть как-нибудь зайдет ко мне.

Ее муж ковылял, опираясь на руку леди Вернон-Мюррей – полной дамы в шляпе, украшенной перьями райской птицы, – такими длинными, что они свешивались книзу и, загибаясь, щекотали ей уголок рта. Платье с дымчато-синей вуалью доходило ей до лодыжек, и взгляд у нее был чрезвычайно сердитый. Бригадир – огромный, с багровым лицом – казалось, весь, вдоль и поперек, был опутан блестящими ремнями коричневой кожи. Далее шли представители местной знати; замыкала шествие облаченная в пурпур военная вдова семьи Бикертон – миссис Нэнси. Ее сопровождал молодой человек из Лондона.

Она уже прошла половину расстояния до помоста, но вдруг остановилась и нахмурилась:

– Ред-джи! Ред-джи! – с заиканием позвала она брата. – Н-ну куд-да он под-девался? Т-только что б-был здесь.

– Иду! – раздался голос из-за подстриженных под павлинов кустарников, и взорам публики предстал молодой человек в блейзере и белых брюках. Он опирался на костыли: левая нога была отнята от колена.

Рядом с ним – заметная, как сорока на фоне хвои, – появилась девушка в форме горничной с белыми оборками на плечах.

Это была Рози Файфилд.

– Я же тебе говорил, – сказал Бенджамин, и Льюиса охватила дрожь.

Близнецы перешли поближе к помосту, куда мистер Аркрайт, будучи церемониймейстером, имел честь препроводить почетных гостей к приготовленным для них местам.

– Надеюсь, нас сейчас развеселят, – сказала леди Вернон-Мюррей, опускаясь на придвинутый под нее стул с плетеным сиденьем.

– Разумеется, миледи! – ответил стряпчий. – В нашей программе есть целое попурри увеселительных номеров.

– Вот так собачий холод, – заметила она недовольно.

Реджи выбрал себе стул у дальнего левого края платформы, а Рози встала перед ним. Он щекотал ей позвоночник краешком ботинка.

– Дамы и господа! – Мистеру Аркрайту наконец удалось утихомирить толпу. – Позвольте представить вам наших славных гостей – героя битвы при Вими[48] и его супругу…

– Боже, да тут околеть можно от холода, – сказала ее светлость, пока бригадир кивал, слушая приветственные возгласы.

Он уже приготовился открыть рот, как вдруг вперед выбежали два конюха. Они несли куклы, изображавшие кайзера и кронпринца Рупрехта, примотанных веревками к кухонным стульям и с кляпами во ртах. Шлем кайзера был увенчан чучелом канарейки, выпачканным золотой краской.

Бригадир воззрился на неприятеля с напускной свирепостью.

– Дамы и господа, – начал он, – совдаты короля, и вы, двое жавких пъедставителей вода чевовеческого, котовых мы вскове будем иметь удовойствие сжечь на костъе…

Раздались новые радостные возгласы.

– Ну а тепей севъёзно, севъёзно… – Бригадир воздел руку, словно обозначая переход к более серьезной теме. – Сегодня памятный день. День, котовый войдет в анналы нашей истовии…

– Мне кажется, нам обещали обойтись без выступлений. – Миссис Бикертон с холодно-вопросительным выражением посмотрела на стряпчего.

– К сожаению, сегодня съеди нас есть люди, котовые думают, что не смогут вадоваться вместе с нами, потому что они потеяли близкого. Ну что ж, им я хочу сказать вот что. Повадуйтесь вместе с нами тому, что все уже оставось позади. И помните, что ваши мужья или отцы, бватья или любимые свожили гововы за пвавое дево…

На этот раз аплодисменты раздались более жидкие. Миссис Бикертон кусала губу и смотрела вдаль, на гору. Лицо у нее побелело, сравнявшись по цвету с санитарской шапочкой.

– Я… я… – Бригадир уже подбирался к своей излюбленной теме. – Я могу отнести себя к чисву счастливчиков. Я был при Вими. Я был на Ипре[49]. Я был при Пашендейле. Я был свидетелем чудовищной газовой атаки…

Тут все посмотрели на жертв газа – их было пятеро, они сидели в ряд на скамье, кашляли и хрипели, как живые иллюстрации ужасов войны.

– Усвовия на фвонте были ужасные, мы жили в ствашной гъязи. Много дней нельзя быво даже пейеодеться, да что там, мы неделями не мылись. Многие наши товайищи, особенно пулеметчики, погибали ужасной смейтью…

– Это невыносимо, – чуть слышно произнесла миссис Бикертон и заслонила лицо ладонью.

– Я часто вспоминаю то въемя, когда я лежал ваненый в госпитале. Мы попали в настоящую квовавую баню под Вими. Но у нас в повку был один пайенек… он иногда квопал стишки. И вот он написал несколько ствочек, котовые я сейчас хочу вам пвочитать. Во всяком случае, в то въемя они пъинесли мне огвомное утешение:

– Бедный Руперт, – сказала миссис Бикертон, приблизившись к мужу. – Он, наверное, в могиле ворочается.

– Боже, какой же зануда!

– Как его заткнуть?

– И какое же будущее суждено нашей любимой стване? – Бригадир снова сменил тему. – Или, быть может, нашему любимому гвафству? Нам необходимо не только ковмить навод этих оствовов, но и пводавать наш поводистый скот нашим замовским павтнёвам. Я видел наш хевефовдский скот во всех кваях света. И пвавда, везде, где только живет бевый человек, вы найдете и наших бевовобых квасавцев. Я увейен, вы все должны ствашно говдиться левкенхоупскими хевефовдскими кововами…

– Черта с два они гордятся, – сказал полковник, заливаясь краской.

– Но для меня всегда остававось загадкой, почему, когда оглядываешься здесь по стовонам, видишь столько неуводившихся животных… полуквовок… хвовых… покалеченных…

Раненые и инвалиды войны, и так уже измученные от долгого сидения на жестких скамьях, с каким-то расстроенным видом заерзали.

– Единственный способ испвавить повожение – это ваз и навсегда вазделаться со втовосовтными животными. Напъимер, в Авгентине и Авствалии…

Миссис Бикертон растерянно смотрела по сторонам. В конце концов положение спас мистер Аркрайт. Пора было начинать карнавальное шествие. Из-за горы наползали новые тучи цвета черного винограда – приближалась еще одна гроза.

Набравшись смелости, он что-то прошептал на ухо леди Вернон-Мюррей. Она кивнула, дернула мужа за фалды и сказала:

– Генри! Время истекло!

– Что, довогая?

– Время истекло!

И бригадир быстро распрощался с публикой, объявив, что надеется встретиться со всеми «в сковом въемени на охоте», и сел на место.

Следующим пунктом программы было вручение ее светлостью серебряного портсигара «всем и каждому, кто вернулся с этой войны». Когда леди Вернон-Мюррей сошла вниз по ступенькам, ее приветствовали громкие одобрительные возгласы. Она протянула подарок бомбардиру – от плетеного кресла метнулась вперед рука, похожая на огромный коготь, и схватила сигаретницу.

– Рр! Рр! – раздался уже знакомый рыхлый хрип.

– Ох, какой ужас, – ахнула миссис Бикертон.

– Дамы и господа, – обратился мистер Аркрайт к толпе через мегафон. – А теперь мы переходим к главному аттракциону сегодняшней программы – показу карнавальных платформ. Представляю вам номер первый… – Тут стряпчий сверился со своей программкой. – Выступают леркенхоупские конюхи, которые выбрали себе тему… «Сражение при Омдурмане»![51]

Показалась упряжка белогрудых шайров[52], которые везли воз с сеном, а на возу была представлена живая картина: лорд Китченер в окружении пальм в горшках и полудюжины деревенских пареньков. Одни были подпоясаны леопардовыми шкурами, кто-то вместо шкуры обошелся подштанниками, но все были с головы до ног вымазаны сажей и размахивали копьями или ассегаями, вопили и били в тамтамы.

Зрители тоже завопили, принялись кидать в ряженых бумажные дротики, а ветеран битвы за Роркс-Дрифт стал трясти костылем и, когда телега проехала, прокричал:

– Ну погодите, ниггеры, вот я вам накостыляю!

На повозке номер два прибыли «Робин Гуд и его Весельчаки». Затем – «Владения Империи» с мисс Бессель из Фрогэнда в роли Британии, а четвертая платформа представляла «Труппу работяг-комедиантов».

Ребята запели под аккомпанемент расстроенного пианино; когда они срифмовали слова «немецкий бутерброд» и «задний проход», слушатели погрузились в испуганное и потрясенное молчание, если не считать гогота Реджи Бикертона, который принялся смеяться и не в силах был остановиться. Рози тоже хихикала и прятала лицо под фартуком.

Тем временем Льюис Джонс потихоньку к ней подбирался. Он даже присвистнул, желая привлечь ее внимание, но она смотрела как будто сквозь него и улыбалась.

При появлении предпоследней платформы, изображавшей «Смерть принца Лливелина», группка валлийских националистов дружно запела.

– Довольно, джентльмены! – прокричал мистер Аркрайт. – Довольно, говорю я. Спасибо!

И тут бурные ликующие возгласы заставили всех подняться. Мужчины свистели. Женщины тянули шеи и восторженно ахали:

– Ну не чудо ли она?.. Просто чудо!.. Ах! Поглядите на этих ангелочков!.. Какие сладкие!.. Какие же они миленькие!.. Ой, да это же Сис… Смотрите! Это же наша Сисси… Ах! Ах! Ну какая же она рас-кра-савица!

– Мисс Сисси Пэнтолл из Буков, – продолжал восторженным тоном мистер Аркрайт, – которая соблаговолила почтить нас своим присутствием в роли Мира. Дамы и господа! Я представляю вам… Мир!

Пол и бока платформы были скрыты под текучими, подвижными складками белого ситца. Над ступицами колес свисали лавровые ветви, на всех четырех углах стояли вазы с белыми лилиями.

Хор ангелов расположился вокруг трона, на котором восседала крупная светловолосая девушка в белоснежной тунике. В руках она держала плетеную клетку, внутри которой сидел белый голубь с веерообразным хвостом. Распущенные волосы девушки рассыпались по плечам, а сама она от холода стучала зубами.

Дамы уже поглядывали на полосы дождя, отчетливо видневшиеся над Черной горой, и искали глазами ближайшие зонтики.

– Давай уже пойдем, – сказал Бенджамин.

После короткого совещания с леди Вернон-Мюррей мистер Аркрайт поспешно объявил заранее предрешенный результат: победительницей карнавального конкурса стала мисс Пэнтолл из Буков. После чего ее гордый отец провел свою упряжку коней кругом, чтобы Сисси перешагнула с платформы на помост и получила заслуженную награду.

Не вынеся аплодисментов и приближающихся раскатов грома, голубка мира перепугалась и принялась отчаянно биться крыльями о прутья клетки. Полетели перья, ветер подхватил их, и несколько перышек упали к ногам Рози Файфилд. Нагнувшись, она подобрала два перышка и, разрумяненная, с вызывающей улыбкой встала перед Льюисом Джонсом.

– Ну надо же, и вы здесь! – сказала она. – А у меня для тебя подарок. – И она протянула Льюису одно из голубиных перышек.

– Спасибо большое, – ответил он со смущенной улыбкой.

Он взял перо, прежде чем брат успел удержать его руку: Льюис никогда не слышал о том, кому и зачем вручают белые перья.

– Трусы! Уклонисты! – насмешливо проговорила Рози.

Реджи Бикертон рассмеялся, и солдаты, окружавшие девушку, тоже рассмеялись. Среди них был и тот унтер-офицер. Льюис бросил перо, и тут же закапал дождь.

– Спортивные состязания откладываются, – сообщил стряпчий через мегафон, а толпа между тем разбегалась врассыпную, люди укрывались под деревьями.

Льюис с Бенджамином, согнувшись, спрятались под рододендронами, и дождевая вода струйками стекала у них по шеям. Когда дождик стих, братья украдкой пробрались к краю кустарниковой аллеи и вышли на дорогу для экипажей. Но там путь им преградили четверо или пятеро солдафонов. Все они вымокли до нитки и к тому же были навеселе.

– Отсиживался, значит, тут дома, в тепле? А, приятель? – Унтер-офицер замахнулся кулаком на Льюиса, но тот увернулся.

– Бежим! – крикнул он, и близнецы побежали обратно в кусты. Но дорожка раскисла, Льюис поскользнулся на мокром корне и растянулся в грязи. Унтер-офицер навалился на него и заломил руку.

Другой солдат прокричал:

– Макнем их рылами в грязюку, так их!

Тут Бенджамин пнул его сзади под коленки и сбил с ног. А потом все вокруг него вдруг закружилось; что было дальше, он не помнил; через какое-то время он услышал чей-то насмешливый голос:

– Ладно! Хватит с них, пускай себе отмокают!

И они снова остались одни – с подбитыми глазами и со вкусом крови на губах.

В тот вечер, поднявшись на гребень Кефна, они увидели с высоты костер, ярко пылавший в Крофт-Эмбри, еще один на вершине Кли и совсем вдали – едва заметное мерцание над Малвернскими горами. Так, наверное, пылали костры и в эпоху Армады[53].

Бомбардир не пережил этих празднеств. Работник, убиравший мусор и наводивший порядок на территории парка, нашел его тело в плетеном кресле-каталке. Когда толпа беспорядочно разбегалась от дождя, никто про него и не вспомнил. Он уже давно не дышал. Работника поместья поразила сила его хватки: мертвые пальцы, стискивавшие серебряный портсигар, никак не хотели разжиматься.