Целых три месяца после своего «увольнения с лишением прав и привилегий» Бенджамин отказывался покидать ферму. Он спал допоздна, не выходил из дома и выполнял разную несложную хозяйственную работу. На лбу у него обозначились резкие морщины, а под глазами пролегли темные круги. Лицо иногда искажал нервный тик. Он как будто снова вернулся в детство: ему хотелось только печь пироги для брата или читать.

Мэри тяжело вздохнула при виде сутулого, небритого сына, сидевшего на скамье:

– Может быть, выйдешь сегодня, поможешь им там? Такая погода хорошая стоит – они ягнят принимают.

– Знаю, мама.

– Ты раньше любил принимать ягнят.

– Да.

– Ну пожалуйста, не сиди просто так, без дела.

– Мама, я же читаю.

Но читал он всего лишь рекламные объявления в «Херефорд Таймс».

Видя уныние и вялость Бенджамина, Мэри винила во всем себя. Корила за то, что дала его увести, и еще более тяжкую вину ощущала, вспоминая день его возвращения.

В то утро висел туман, и поезд из Херефорда запаздывал. Сосульки бахромой свисали с края навеса и капали на перрон. Мэри стояла рядом с начальником станции, кутаясь в зимнее пальто и пряча руки в меховую муфту. Когда поезд подъехал к платформе, последних двух вагонов не было видно за туманом. Двери распахивались и с лязгом захлопывались. Пассажиры – серые расплывчатые фигуры, двигавшиеся по перрону, – отдавали свои билеты и гуськом выходили из ворот. Мэри, сгорая от нетерпения и улыбаясь, уже вытащила правую руку из муфты, готовясь обнять Бенджамина за шею. Вдруг Льюис метнулся навстречу какому-то тощему, коротко стриженному человеку, тащившему вещевой мешок за веревку.

Она крикнула Льюису вслед:

– Стой, это же не Бендж…

Но это был Бенджамин. И он услышал ее слова. Спустя миг она тоже бросилась к нему:

– Ах ты, бедный мой малыш!

Он хотел забыть – заставлял себя забыть – казармы для арестованных; но даже скрип кроватных пружин напоминал ему о казарменных койках, а стук сапожных гвоздей, которыми были подбиты башмаки Амоса, – о капрале, приходившем «врезать ему» на побудке.

Не желая появляться на публике, он оставался дома, когда остальные уходили в молельню. Только в Страстную пятницу Мэри уговорила его пойти. Он сел между матерью и Льюисом, но не пропел ни единой ноты, даже не поднимал глаз выше скамьи перед собой.

К счастью, мистер Гомер Дэвис отбыл обратно в Балу, а новый священник, мистер Оуэн Нантлис Уильямс, оказался куда более приятным человеком: он был родом из долины Римни и придерживался пацифистских взглядов. Как только молитвенное собрание закончилось, он взял Бенджамина под руку и увел к дальнему концу здания.

– Судя по тому, что я слышал, вы – очень храбрый молодой человек, – сказал он. – Пример для всех для нас! Но теперь вам нужно простить их. Ибо не ведали, что творят.

Наступила весна. Яблони покрылись пеной цветов. Бенджамин начал гулять и понемногу стал лучше выглядеть. А потом, как-то вечером, Мэри вышла в огород сорвать веточку петрушки и увидела его в крапиве: расставив в стороны руки и ноги, он бился головой о стену.

Поначалу она решила, что это эпилептический припадок, но когда нагнулась, увидела, что с глазами и языком Бенджамина все в порядке. Мэри положила его голову к себе на колени и нежно, нараспев заговорила:

– Расскажи мне! Расскажи, что случилось? Ты можешь все рассказать маме.

Он поднялся, стряхнул грязь с одежды и сказал:

– Ничего не случилось.

– Ничего? – настойчиво повторила она, но он отвернулся и ушел.

Некоторое время назад Мэри заметила, что на лице Бенджамина появляется сердитое выражение, когда брат возвращается с полей. После ужина она попросила Льюиса отнести блюдо из-под мяса в дальнюю часть кухни и там сердито напустилась на него:

– Ты должен рассказать мне, что происходит с Бенджамином.

– Н-не знаю, – запнувшись, ответил Льюис.

Ага, ясно, подумала Мэри. Тут замешана девушка!

Амос взял в аренду под пастбища два смежных поля и, решив увеличить поголовье мясного скота, послал Льюиса осмотреть одного быка херефордской породы в племенном рассаднике на ферме под Глан-Итоном.

Возвращаясь оттуда домой, Льюис решил срезать путь и пройти через Леркенхоупский парк. Обошел озеро по самому краю, потом спустился в овраг, ведущий к мельнице. Небо было затянуто пленкой, на буках распускались почки. Над тропой находился пропахший летучими мышами грот, где (как гласило предание) какой-то предок Бикертонов дал отшельнику монету, чтобы посмотреть на череп.

Ниже журчала река, с плеском обтекая большие камни посреди русла; крупная форель двигала плавниками в глубоких зеленоватых заводях. Ворковали лесные голуби, слышался мерный стук дятла.

За зиму тропу кое-где размыло, и приходилось ступать осторожно. В кустах, росших вдоль берега, застряли нанесенные потоками таявшего снега сучья и ветки. Льюис взобрался на откос. Сквозь моховой ковер на спуске кое-где пробивались ландыши. Он сел и стал смотреть поверх веток на реку.

Выше по течению густо росли молодые ясени, еще безлиственные, а ниже простирался ковер из колокольчиков, дикого чеснока и миндалевидного молочая с жесткими зеленоватыми цветками.

Вдруг сквозь журчанье бегущей воды Льюис расслышал молодой женский голос. Он медленно пел что-то грустное. Вниз по течению шла среди колокольчиков девушка в сером. Льюис замер, пока она поднималась на утес. Когда ее голова поравнялась с его ногой, он вдруг сказал:

– Рози!

– Боже, как ты меня напугал!

Переводя дух, она села рядом. Льюис снял куртку и постелил на влажный мох, оставшись в полосатой шерстяной рубашке и черных подтяжках.

– Я шла на работу, – сказала Рози с печальной гримасой.

Льюис уже знал о трагедиях, которые обрушились на нее за последние два года.

Зимой семнадцатого умерла от туберкулеза ее мать. Брат умер в Египте от лихорадки. Потом, когда война уже подходила к концу, Бобби Файфилда забрала испанка. Узнав, что Рози осталась бездомной, миссис Бикертон взяла ее к себе горничной. Но большой дом наводил на девушку страх, она боялась даже льва на лестничной площадке. Другие служанки отравляли ей существование, а дворецкий пытался зажать в буфетной.

Миссис Б. еще ничего, сказала Рози. Она – дама. Но вот полковник – такой грубиян… А эта миссис Нэнси! Она так огорчена, что потеряла мужа. Вечно придирается и зудит. Зу-зу-зу! А ее собаки! Это что-то жуткое, вечно тяф-тяф-тяф!

Рози продолжала болтать, и в ее глазах показались искорки прежнего озорства. Между тем солнце уже зашло, и над рекой пролегли тени ясеней.

А мистер Реджинальд! Она не знала, что делать с мистером Реджи. Не знала, куда глядеть! На войне он лишился ноги… но это его не останавливало! Даже за завтраком! Она приносит ему в комнату поднос с завтраком, а он пытается затащить ее в постель…

– Тсс! – Льюис приложил палец к губам.

Рядом с ними приземлилась пара крякв. Самец взобрался на самку в мелком водовороте под скалой. У него была очень красивая блестящая зеленая голова.

– Ух ты! Какой красавец! – Рози захлопала в ладоши и спугнула птиц: они снялись с места и полетели выше по течению.

Она напомнила Льюису об играх, в которые они играли здесь в детстве.

Он усмехнулся:

– А помнишь, ты застукала нас у заводи?

Она откинула голову назад и с хрипловатым смешком спросила:

– А помнишь вечернюю примулу?

– Рози, мы можем еще раз ее поискать!

Она всмотрелась в его застывшее, смущенное лицо и сказала:

– Нет, не можем. – Потом сжала ему руку. – Пока не можем.

Она еще немного постояла, смахнула с подола юбки сухой лист, назначила ему свидание на пятницу, а потом быстро прильнула щекой к его щеке и ушла.

После этого они встречались раз в неделю у грота и подолгу гуляли в лесу.

Бенджамин наблюдал за приходами и уходами брата, ни слова не говорил и знал все.

В середине июля Льюис и Рози уговорились встретиться в Рулене на официальном праздновании в честь наступления мира: в приходской церкви должен был пройти благодарственный молебен, а в Леркенхоупском парке – спортивные состязания.

– Тебе туда идти необязательно, – сказал Льюис, поправляя перед зеркалом галстук.

– Нет, я пойду, – заявил Бенджамин.