Бенджамин обморозил правую руку. Некоторое время казалось, что он лишится одного или двух пальцев, и, пока он не поправился, Льюис от него не отходил. Он целую неделю не возвращался на работу. А потом, когда все-таки приехал в Ридспенс, управляющий наорал на него, заявил, что его ферма – не какое-нибудь заведение для уклонистов, и уволил его.

Чувствуя стыд и боль в ногах, стертых от долгой ходьбы, Льюис пришел домой к ужину, сел за стол и уронил голову на руки.

– Прости, отец, – сказал он, закончив свой рассказ.

Амос только хмыкнул, накрывая крышкой сырницу.

Двадцать минут прошло в молчании под звон вилок и ножей и тиканье больших напольных часов.

– Ты не виноват, – произнес наконец Амос и потянулся к кисету с табаком. Он поднялся из-за стола, положил руку на плечо сына, а потом отошел к камину и сел у очага.

Всю следующую неделю Амос волновался из-за медкомиссии, винил себя, винил Льюиса и никак не мог придумать, что же делать. Наконец он решил открыться мистеру Аркрайту.

Стряпчий никому не рассказывал о своем прошлом, но было известно, что он жил в Честере до того, как обзавелся практикой в Рулене в 1912 году. Он очень бесцеремонно держался с «низшими слоями общества», но расцветал в присутствии помещика. Жил он вместе с хворой женой в особняке под названием Кедры, выстроенном в ложном тюдоровском стиле, и очень гордился тем, что на газоне у него не растут одуванчики. Кое-кто поговаривал, что «этот малый не внушает доверия».

Рядом с дверью конторы Аркрайта по адресу Широкая улица, дом 14 была прибита латунная табличка, на которой прямыми заглавными буквами было выгравировано его имя.

Клерк-стажер отвел Амоса наверх, в комнату, оклеенную бугристыми бежевыми обоями, где рядами стояли черные оловянные сейфы с документами и книжный шкаф, набитый «Ежегодниками Общества юристов». Узор ковра изображал голубые цветы, на каминной полке из серого аспидного сланца стояли дорожные бронзовые часы с ручкой.

Даже не подумав подняться из-за стола, стряпчий откинулся на спинку кожаного стула и, попыхивая трубкой, стал слушать Амоса, который, краснея и нервничая, пытался втолковать ему, что на самом деле его сыновья – не два разных человека, а один.

– Вот как!

Мистер Аркрайт провел рукой по подбородку. Выслушав рассказ о метели, он вскочил на ноги и похлопал своего посетителя по спине.

– Выбросьте из головы! – сказал он. – Дело пустяковое! Я потолкую с коллегами, и мы все уладим.

Сунув Амосу на прощанье свою холодную жесткую руку, он добавил:

– Не людоеды же мы, в самом деле, – и вывел его на улицу.

В день, на который было назначено заседание военной медкомиссии, стояла великолепная летняя погода, и четверо из пяти членов комиссии пребывали в приподнятом настроении. В утренних газетах сообщались новости о прорыве союзников во Франции. Майор Гатти, военный представитель, призвал остальных «отметить это дело хорошим обедом». Мистер Ивенджобб, хлеботорговец, согласился. Викарий тоже, а мистер Аркрайт признался, что и сам «чертовски проголодался».

И вот члены медкомиссии, отменно отобедавшие в «Красном драконе» и выпившие за обедом три бутылки кларета, сонно заняли свои места в зале заседаний ратуши и стали дожидаться председателя – полковника Бикертона.

В зале резко пахло жидкостью для дезинфекции и было так жарко и душно, что даже мухи, кругами летавшие под потолочной люстрой, перестали жужжать. Мистер Ивенджобб заклевал носом. Преподобного Пайла приводила в воодушевление сама мысль о юности и жертвенности, а призывники, надеявшиеся получить освобождение от службы, сидели на скамейках в мрачном зеленом коридоре под охраной констебля.

Полковник немного запоздал – он задержался на званом обеде у себя в Леркенхоупе. Разрумяненный, с розовым бутоном в петлице, он не собирался идти на новые поблажки: на предыдущем заседании он уже освободил от службы двух своих ловчих и своего же лакея.

– Наша комиссия должна выносить решения по справедливости, – так начал он заседание. – Следует принимать во внимание сельскохозяйственные нужды общины. Однако мы воюем с сильным и свирепым врагом, и его необходимо уничтожить. А для того, чтобы его уничтожить, армии требуются солдаты!

– Поддерживаем, – отозвался майор Гатти, пристально глядя на собственные ногти.

Первым вызвали Тома Филипса – пастушка из Маускасла. Тот принялся что-то мямлить про больную мать и про то, что некому будет присмотреть за овцами.

– Громче, мой мальчик, – прервал его полковник. – Я не могу разобрать ни слова из того, что ты говоришь.

Но Том продолжал бормотать что-то невразумительное, и у полковника лопнуло терпение.

– Явиться в Херефордские казармы через пять дней!

– Есть, сэр! – отвечал паренек.

Затем заседатели заслушали дело бедного юноши, который громким голосом объявил себя социалистом и квакером. Он сказал, что ничто не заставит его примирить военную дисциплину с собственной совестью.

– В таком случае, – сказал полковник, – я очень рекомендую вам раньше ложиться спать и раньше вставать, тогда совесть очень скоро перестанет вас тревожить. Дело закрыто. Явиться в Херефордские казармы через пять дней.

Близнецы надеялись, что полковник улыбнется: ведь, как-никак, он знал их с трехлетнего возраста. Но когда они переступили порог, его лицо даже не дрогнуло.

– По одному, джентльмены! По одному! Вы, слева, пожалуйста, шаг вперед. А второй джентльмен пусть пока удалится.

Льюис, скрипя половицами, приблизился к членам комиссии. Не успел он раскрыть рот, как поднялся мистер Аркрайт и что-то шепнул на ухо полковнику. Полковник кивнул и с видом человека, дающего благословение, произнес:

– Предоставляется освобождение! Следующий, пожалуйста!

Когда в зал вошел Бенджамин, майор Гатти смерил его взглядом с головы до ног и протяжно сказал:

– А вот этот нам нужен!

Позднее Бенджамин лишь в общих чертах мог припомнить, что происходило дальше. Однако запомнил, как викарий, подавшись вперед, спросил его, верит ли он в святость дела союзников. Помнил и то, как в ответ спросил:

– А вы верите в Бога?

Викарий вскинул голову, как испуганная курица:

– Что за наглость, что за дерзость! Вы хоть понимаете, что говорите со священнослужителем?

– Тогда верите ли вы в шестую заповедь?

– В шестую заповедь?

– «Не убий!»

– Чертовская наглость, не правда ли? – Майор Гатти приподнял бровь.

– Заслуживает всяческого порицания, – поддакнул мистер Аркрайт.

И даже мистер Ивенджобб очнулся от своего оцепенения, когда полковник отчеканил шаблонную формулу:

– Члены медкомиссии, тщательно рассмотрев ваше дело, не считают возможным предоставить вам освобождение от службы в вооруженных силах его величества. Явиться в Херефордские казармы через пять дней!

Мэри нагревала пчелиный воск, готовясь запечатывать банки с черносмородиновым джемом. На кухне стоял аромат варившихся ягод. Со двора послышался стук копыт. Увидев покрывшееся пятнами лицо Льюиса, она вздрогнула и сразу же догадалась, что́ случилось с его братом.

– Я поеду, мама, – спокойно сказал Бенджамин. – Война уже почти закончилась.

– Я в это не верю, – ответила она.

Вечер был душный, безветренный. Над двумя телками кружились стаи комаров. Слышно было, как шлепаются коровьи лепешки и бормочут гуси в плодовом саду. Овчарка улеглась прямо на дорожке, поджав хвост. Цветы в саду – гайлардии, фуксии, розы – были лиловыми, желтыми, красными. Мэри даже в голову не пришло, что Бенджамин может вернуться живым.

Она подумала, что это Амос принес в жертву более слабого сына из двух, ее любимчика. Решила, что мистер Аркрайт предоставил ему выбор, и он выбрал Льюиса – близнеца, способного выжить в одиночку.

Амос повесил шапку на крыльце. Он пытался, запинаясь, что-то говорить в свое оправдание, но жена набросилась на него и закричала:

– Не лги мне, изверг!

Ей хотелось ударить его, плюнуть ему в лицо. А он, ошеломленный ее яростью, только молча стоял в комнате, где уже сгущалась темнота.

Мэри взяла свечу, чтобы зажечь лампу. Фитиль ярко вспыхнул; когда она возвращала на место зеленый стеклянный абажур, полоса света легла на рамку свадебного фото. Мэри сорвала ее с гвоздя, швырнула на пол и убежала наверх.

Амос наклонился.

Рамка треснула, стекло разбилось, оправа погнулась, но сама фотография осталась неповрежденной. Он замел осколки в совок для мусора. Потом подобрал рамку и начал прилаживать куски друг к другу.

Мэри, не раздеваясь, провела бессонную ночь на тюфяке старого Сэма; поверх диска луны бежали облака. Когда пришла пора завтрака, она заперлась на маслобойне – лишь бы где-то уединиться и не сталкиваться с мужем. Бенджамин увидел, как она бесцельно вертит ручку маслобойки.

– Не будь несправедлива к папе, – сказал он, тронув ее за рукав. – Он ни в чем не виноват. На самом деле, это моя вина.

Мэри, продолжая вращать рукоятку, ответила:

– Ты ничего не понимаешь.

Льюис предложил подменить брата. Сказал, что ни одна душа не заметит разницу.

– Не надо, – возразил Бенджамин. – Я сам поеду.

Он держался молодцом и методично собирал вещи в холщовый мешок. В то утро, когда нужно было уезжать, он прищурился и, глядя на восходившее солнце, сказал:

– Я останусь здесь, пусть сами за мной приезжают.

Амос заявил, что спрячет обоих сыновей в тайном месте, в лесах на Раднорских горах, но Мэри только фыркнула и сказала:

– Можно подумать, ты никогда не слышал про собак-ищеек!

Второго сентября констебли Кримп и Баннистер подъехали к Видению и с важным видом принялись обыскивать амбар. Они едва скрыли свое разочарование, когда из дома вышел Бенджамин – бледный, но с легким намеком на улыбку и, обнажив запястья, протянул вперед руки для наручников.

Проведя ночь в камере, он предстал перед руленским судьей, который признал его солдатом и оштрафовал на два фунта за неявку на службу. Потом унтер-офицер повез его на поезде в Херефорд.

Дома, на ферме, ждали новостей, но их не было. Спустя месяц Льюис понял по некоторым предупредительным сигналам, что армия отказалась от попыток обучить его брата военному делу и начала применять силу.

По ломоте в копчике Льюис знал, когда сержанты тащили Бенджамина по строевому плацу, пригнув лицом вниз и заведя руки за спину; по боли в запястьях – когда его привязывали к каркасу кровати; по пятну экземы на груди – когда ему натирали соски едкой щелочью. Однажды утром у Льюиса хлынула носом кровь – и продолжала течь до самого заката: это было в тот день, когда Бенджамина поставили на боксерскую площадку и молотили по лицу левым прямым.

А потом, в одно дождливое ноябрьское утро, война закончилась. Кайзер и его команда «посыпались, как кегли». Мир наконец стал безопасным для демократии[40].

На улицах Херефорда шотландцы играли на волынках, консервная фабрика гудела, паровозы свистели, а валлийцы расхаживали повсюду, играя на губных гармониках или распевая «О земля моих отцов»[41]. Один солдат, оглохший и онемевший еще при Дарданеллах, увидел британский флаг, развевающийся над газетным киоском, и к нему тут же вернулся дар речи (но не слух).

В соборе епископ в камилавке из золотой парчи читал с алтаря первый отрывок из Библии: «Пою Господу, ибо Он высоко превознесся; коня и всадника его ввергнул в море…»[42]

В далеком Лондоне король вышел на балкон Букингемского дворца в сопровождении королевы Марии, одетой в соболиную шубку.

Тем временем Бенджамин Джонс лежал, задыхаясь, в лазарете Херефордских казарм для арестантов.

Он заболел гриппом-испанкой.

За воротами Льюис Джонс кричал, чтобы его впустили. Часовой со штыком отгонял его.