Через полтора года Бенджамин вдруг вытянулся и обогнал Льюиса в росте на три дюйма.

Вначале у него пробились черные усики, потом пушок перекинулся на щеки и подбородок. Все лицо покрылось прыщами, и на него стало страшно смотреть. Ему было стыдно и неловко из-за того, что он так вымахал и стал крупнее брата.

А Льюис мучился от зависти – он завидовал ломающемуся голосу брата и даже его прыщам и тревожился, что сам никогда не вырастет таким же высоким. Они перестали смотреть друг другу в глаза и помалкивали во время еды. В то утро, когда Бенджамин впервые побрился, Льюис с громким топотом выскочил из дома.

Мэри принесла настольное зеркало и поставила на кухонный стол тазик с теплой водой. Амос заточил бритву о свой кожаный ремень и показал сыну, как ее держать. Но Бенджамин так волновался и рука у него двигалась так неуверенно, что, когда он смыл пену, все лицо оказалось в кровоточащих порезах.

Через десять дней он снова побрился – уже в одиночестве.

Раньше бывало так, что если один из близнецов вдруг видел собственное отражение – в зеркале, в окне или даже на водной глади, то часто принимал его за брата. Вот и теперь, когда Бенджамин приблизил к лицу острую бритву и посмотрел в зеркало, ему вдруг померещилось, что он собирается перерезать горло Льюису.

После этого он упрямо отказывался бриться до тех пор, пока Льюис не догонит его в росте и не отрастит бороду. Мэри наблюдала за сыновьями и думала о том, что когда-нибудь они снова вернутся к прежним знакомым привычкам и будут жить с оглядкой друг на друга. Между тем Льюис ухлестывал за девушками, а так как он был проворным и привлекательным, девушки его поощряли.

Льюис встречался с Рози Файфилд. Как-то раз они поцеловались за стогом сена так, что дыхание перехватило, а в другой раз на хоровом вечере двадцать минут держались за руки. Однажды безлунным вечером, идя по улице в Леркенхоуп, он заметил девушек в белых платьях, искавших светляков в живой изгороди. Услышал смех Рози, журчавший в темноте, как чистый холодный ручеек, и обвил рукой ее талию под атласным пояском, но она шлепнула его:

– А ну-ка, поди прочь, Льюис Джонс! И не тычься мне в лицо своим большим носом!

Бенджамин любил мать и брата, а девочки ему не нравились. Всякий раз, как Льюис выходил из комнаты, он смотрел ему вслед и задерживал взгляд на дверном проеме, а его радужные оболочки приобретали серый оттенок; когда же Льюис возвращался, зрачки у Бенджамина блестели.

Братья так и не вернулись в школу. Они трудились на ферме и, если только работали вместе, управлялись за четверых. Когда же их разлучали – например, одному поручалось копать картошку, а второму толочь кормовую репу, – то у Бенджамина силы быстро иссякали, он начинал хрипеть, кашлять и слабеть. Отец заметил это и (как сметливый фермер, привыкший думать прежде всего о выгоде) понял, что разлучать их не стоит. Близнецам понадобилось еще десять лет, чтобы все-таки выработать разумную систему разделения труда.

Льюис по-прежнему мечтал о дальних краях, но интерес его со временем сместился на воздухоплавание. Когда в газете появлялась фотография цеппелина – или даже просто упоминалось имя его создателя-графа, – он обязательно вырезал эту статью и приклеивал в свой альбом.

Бенджамин говорил, что цеппелины похожи на огурцы.

Он никогда не задумывался о других странах. Он хотел всю жизнь прожить вместе с Льюисом, есть одну с ним пищу, носить такую же одежду, делить с ним кровать и всегда замахиваться топором в ту же сторону, что и брат. К Видению вели четверо ворот – и в глазах Бенджамина они были четырьмя вратами рая.

Он любил овец, и работа на свежем воздухе снова сделала его сильным. Обычно он первым замечал у овец размягчение почек или выпадение матки. В пору окота обходил стадо с крюком на руке и проверял сосцы у овец, чтобы убедиться, что у всех течет молоко.

А еще он был очень религиозен.

Однажды вечером, пересекая пастбище и наблюдая за ласточками, носившимися совсем низко над одуванчиками, и за овцами на фоне заката, Бенджамин заметил, что у каждой вокруг головы – золотой ореол. В тот миг он понял, почему Агнец Божий всегда изображается с нимбом.

Бенджамин часами упорядочивал свои понятия о грехе и воздаянии, выстраивая их в обширную богословскую систему, которая – как знать – когда-нибудь спасет мир. А потом, когда глаза его утомлялись от мелкого шрифта (у обоих близнецов зрение было неважное), рассматривал цветную репродукцию «Широкого и узкого пути».

Ее подарил Амосу мистер Гомер Дэвис, и она висела рядом с камином в рамке с готической резьбой.

С левой стороны дамы и господа группками направлялись к «Пути погибели». По бокам от ворот, ведущих туда, стояли изваяния Венеры и Пьяного Вакха, за ними виднелась веселая толпа – там пили, танцевали, играли в азартные игры, ходили по театрам, закладывали имущество в ломбард и ездили на поездах по воскресеньям.

Потом изображались люди, зашедшие по той же дороге еще дальше: те грабили, убивали, порабощали и шли на войну. И наконец, еще выше, паря над какими-то пылающими башенками, похожими на Виндзорский замок, прислужники Дьявола взвешивали на весах души грешников.

На правой же стороне картины был показан «Путь спасения», и там постройки имели безошибочно узнаваемый уэльский облик. Более того, молельня, воскресная школа и институт диаконис – с высокими щипцами и шиферными кровлями – напоминали Бенджамину иллюстрации из брошюры с видами Лландриндод-Уэллс.

На этой узкой и трудной дороге видны были лишь представители низших сословий. Совершая бесчисленные благочестивые поступки, они тоже в конце концов взбирались по склону горы – и склон этот выглядел точь-в-точь как Черная гора. А там, на вершине, раскинулся Град Новый Иерусалим, где праведников ждал Агнец Сионский и встречал хор трубящих ангелов.

Этот-то образ и преследовал воображение Бенджамина. Он всерьез верил, что дорога в ад – это дорога, ведущая в Херефорд, а дорога в рай уводит к Раднорским горам.