А потом началась война.

Уже много лет торговцы в Рулене твердили, что будет война с Германией, хотя никто толком не понимал, что такое война и что она принесет. Настоящей войны ведь не было со времен Ватерлоо, и все сходились на том, что теперь, когда существуют железные дороги и современное оружие, война окажется совершенно ужасной или закончится очень быстро.

Седьмого августа 1914 года Амос Джонс и его сыновья косили чертополох, когда какой-то человек прокричал из-за изгороди, что немцы вошли в Бельгию и отвергли ультиматум Англии. Еще он сообщил, что в городской ратуше открылся вербовочный пункт и двадцать местных парней уже записались добровольцами.

– Ну и дураки. – Амос пожал плечами и бросил сердитый взгляд вниз, в сторону Херефордшира.

Все трое продолжали косить, но позже, когда садились за ужин, у мальчиков был очень напуганный вид.

Мэри в тот день мариновала свеклу, и фартук у нее был в лиловых пятнах.

– Не бойтесь, – сказала она. – Вас не заберут на фронт, вы еще годами не вышли. Да и война, наверное, к Рождеству закончится.

Пришла зима, а войне и конца не было видно. Мистер Гомер Дэвис начал произносить патриотические проповеди, а однажды в пятницу передал весточку на ферму Видение: Джонсам предписывалось явиться в пять часов в зал для собраний на лекцию с показом диапозитивов.

Небо темнело, багровые тучи постепенно становились свинцовыми. На улице рядом с молельней были припаркованы два лимузина, и сбившиеся в толпу деревенские пареньки, вырядившиеся в свою лучшую воскресную одежду, болтали с шоферами или просто заглядывали через окна внутрь салонов, рассматривая меховые коврики и кожаную обивку сидений. Близнецы никогда еще не видели подобных автомобилей вот так, вблизи. В сарае рядом шумел электрогенератор.

Мистер Гомер Дэвис стоял в вестибюле и приветствовал всех входящих рукопожатием и гадкой улыбочкой. Война, говорил он, это крестовый поход во имя Христово.

Внутри зала стояла горячая печка и окна запотели. Выстроенные в ряд электрические лампочки отбрасывали туманный желтый свет на дощатые лакированные стены. Там и сям пестрели маленькие государственные флаги и висел портрет лорда Китченера[31].

Посреди прохода стоял проектор. Вместо экрана на стене вывесили белую простыню, и майор в форме цвета хаки, с рукой на перевязи, передавал ящичек со слайдами даме, настраивавшей аппарат.

Окутанный сигарным дымом главный оратор, полковник Бикертон, уже занял место на сцене и болтал с ветераном англо-бурской войны. Свою искалеченную ногу он вытянул в сторону публики. На зеленой суконной скатерти, рядом с графином воды и высоким стаканом, лежала шелковая шляпа.

Различные служители Бога (все они позабыли о своих разногласиях, утопив их в пламени патриотизма) подходили к сквайру, чтобы засвидетельствовать свое почтение и участливо поинтересоваться, не нужна ли ему какая-нибудь помощь.

– Нет, благодарю вас, я здесь очень удобно расположился. – Полковник отчетливо выговаривал каждый слог. – Спасибо, что так обо мне заботитесь. Я смотрю, явилось много людей. Это обнадеживает, правда?

Зал и впрямь набился битком. Молодые люди со свежеобветренными лицами теснились на скамейках или проталкивались вперед, чтобы как следует рассмотреть дочку Бикертонов, мисс Изабеллу. Брюнетка с влажными алыми губами и влажными карими глазами, она расположилась рядом с помостом, спокойная и улыбчивая, в накидке из меха черно-бурой лисицы. Из ее изящной шляпки торчало серо-розовое страусиное перо, смазанное глицерином. Рядом с ней сидел, скорчившись, юноша с морковно-рыжими волосами и широко разинутым ртом.

Это был Джим из Скалы.

Джонсы сели на скамью в самом конце зала. Мэри чувствовала, что сидевший рядом муж внутренне напряжен и очень зол. Она боялась, как бы он не устроил скандал.

Заседание открыл руленский викарий: он поблагодарил мистера Гомера Дэвиса за предоставленное помещение и за электричество.

Весь зал огласился гулом: «Правильно! Правильно!» И священник приступил к делу: заговорил об истоках и причинах войны.

Мало кто из фермеров-горцев понял, почему убийство какого-то эрцгерцога на Балканах должно было привести к вторжению в Бельгию, но, когда викарий заговорил об «угрозе нашей любимой империи», люди распрямили спины.

– Не настанет покой, – возвышал голос оратор, – пока эта раковая опухоль не будет вырвана из тела европейского общества. Немцы еще завизжат, как визжат все задиры, когда их загоняют в угол. Но не должно быть никаких компромиссов – дьяволу не жмут руку. Бесполезно читать мораль аллигатору. Его нужно убивать!

Публика захлопала, и священник сел.

Следующим выступал майор, получивший ранение (по его словам) при Монсе[32]. Свою речь он начал с шутки про «рейнских свиноделов». Полковник встрепенулся и вставил:

– А вот мне никогда рейнвейны не нравились. Слишком фруктовый букет, не правда ли?

Потом майор поднял свою щегольскую тросточку.

– Свет! – скомандовал он, и свет погас.

По экрану одно за другим проносились размытые изображения: томми[33] в лагере, томми на параде, томми на пароме, пересекающем Ла-Манш, томми во французском кафе, томми в окопах, томми, примыкающие штыки, томми, идущие в атаку. Некоторые из слайдов были настолько расплывчатыми, что, глядя на экран, невозможно было понять, что это: тень от страусиного пера мисс Изабеллы или же взрыв снаряда.

Последний слайд изображал нелепую физиономию с вороньими крыльями над верхней губой и золотым орлом на шлеме.

– Это наш враг, – сказал майор, – кайзер Германии Вильгельм Второй.

Раздались крики: «Вздернуть его!» и «Перемолоть на фарш!» – после чего майор сел на место.

Затем поднялся на ноги полковник Бикертон и принес извинения за отсутствие жены – ей нездоровилось.

Его сын, сообщил он, воюет во Фландрии. И он очень надеется, что после тех волнующих сцен, что были сейчас продемонстрированы публике, среди местных жителей найдется не много желающих уклониться от своего долга.

– Когда война закончится, – сказал он, – в нашей стране будет два класса людей. Те, кто был годен к службе в наших вооруженных силах и воздержался от вступления в них…

– Позор! – пронзительно закричала женщина в голубой шляпке.

– Я – первый! – прокричал молодой человек и вскинул руку.

Но полковник поднял руки, показав публике свои запонки, и толпа умолкла.

– …и те, кто был годен и вызвался исполнить свой долг перед своим королем, своей страной… и своими женщинами…

– Да! Да! – Вновь с проворным изяществом в воздух взлетели руки, а потом толпа снова затихла.

– Второй из упомянутых классов, излишне говорить, станет цветом нации, а его представители, по сути, истинными аристократами; на склоне дней этих людей будет утешать сознание выполненного долга – вот чего Англия ждет сейчас от каждого мужчины…

– А как насчет Уэльса? – раздался певучий голос справа от мисс Бикертон.

Но реплика Джима потонула в общем многоголосом гуле.

Добровольцы ринулись к майору, выкрикивая свои имена. Слышались возгласы: «Гип-гип-ура!» Другие затянули песню: «Ведь они такие славные ребята…» Женщина в голубой шляпке хлестала своего сына по лицу и визжала: «А я сказала, ты пойдешь!» На лицо полковника снизошло выражение детской безмятежности.

Волнующим тоном он продолжил:

– И знайте, когда лорд Китченер говорит, что вы нужны ему, он говорит это ВАМ. Потому что каждый из вас, отважных молодых людей, неповторим и необходим. Несколько минут назад я слышал голос, раздавшийся слева от меня и спрашивавший: «А как насчет Уэльса?»

Внезапно наступила мертвая тишина.

– Поверьте, эти слова – «А как насчет Уэльса?» – попадают мне в самое сердце. Ведь в моих жилах течет валлийская кровь, поровну смешанная с кровью английской. И потому… потому-то сегодня вечером мы с дочерью привезли сюда два автомобиля. Те из вас, кто хочет записаться в наш любимый Херефордширский пехотный полк, могут поехать со мной… А те из вас, о верные валлийцы, кто предпочтет сражаться в другом славнейшем полку – с пограничниками Южного Уэльса, могут поехать вместе с моей дочерью и майором Лливелин-Смитом в Брекон…

Вот так Джим из Скалы и попал на войну – чтобы уехать из дома подальше, и ради девушки с влажными алыми губами и влажными карими глазами.