В ту осень, уже заранее ощущая усталость от груза надвигающейся зимы, Мэри стала часто навещать викария. Преподобный Томас Тьюк был знатоком античной словесности; он располагал некоторыми личными средствами и поселился в Леркенхоупе потому, что здешний помещик был католиком, а еще потому, что сад при доме викария стоял на глауконитовых песках – идеальной почве для выращивания редких гималайских кустарников.

У этого высокого, костлявого человека с пышной белоснежной шевелюрой имелось обыкновение устремлять на прихожан пристальный янтарный взгляд, а потом поворачиваться к ним своим великолепным профилем.

Его комнаты свидетельствовали об упорядоченном уме хозяина, а так как экономка была глуха как пробка, он оказался избавлен от необходимости вести с ней разговоры. Полки книжных шкафов были уставлены томами классиков. Он знал наизусть всего Гомера и по утрам, между холодной ванной и завтраком, мог сам запросто сочинить несколько строк гекзаметром. К стене рядом с лестницей веером крепились весла (в Кембридже он занимался греблей), а в передней, похожие на колонию пингвинов, стояли несколько пар сапог для верховой езды – Тьюк был еще и егермейстером Руленской долины.

Для сельчан их викарий оставался загадкой. Большинство прихожанок были в него влюблены – или хотя бы очарованы тембром его голоса. Но он был слишком занят, чтобы уделять внимание их духовным запросам, а его поступки часто возмущали их.

Однажды в воскресенье, перед приобщением Святых Даров, к церковным вратам подходили несколько женщин в шляпках с цветами, с благоговейными выражениями на лицах, уже настроенные на таинство причастия. Вдруг с шумом распахнулось окно дома викария и оттуда донесся крик хозяина: «Берегите головы!» – после чего раздался выстрел из двустволки по вяхирям, ворковавшим в вязах.

Гильзы со звоном посыпались прямо на могильные камни.

– Чертов язычник! – проворчал Амос, а Мэри едва сдержала смех.

Ей нравилось чувство юмора викария и его острословие. Ему – и лишь ему одному – она созналась, что деревенский быт подавляет ее, что она истосковалась по разговорам и интересным идеям.

– В этом вы не одиноки, – сказал викарий и пожал ей руку. – Что ж, постараемся как-то исправить положение.

Он стал одалживать ей книги – Шекспира, Еврипида, Упанишады, Золя, и ее ум вольно блуждал по пажитям литературы, вдоль и поперек. Викарий сказал, что никогда еще не встречал такой умной женщины – словно само это словосочетание было оксюмороном.

Он с сожалением говорил о принятом в юности решении стать священником. Предметом его сожаления была даже сама Библия – вплоть до того, что он принялся распространять по деревне переводы «Одиссеи».

– Да кто вообще такие израильтяне? Овцекрады, моя дорогая! – говорил он. – Племя бродячих овцекрадов!

У него было хобби – разведение пчел, и в углу своего сада он высадил бордюр из пыльценосных цветов.

– Вот, посмотрите-ка! – восклицал он, открывая улей. – Чем не Афины мира насекомых!

Затем, показывая на архитектурное устройство ячеек для меда, он пускался в рассуждения о сущности цивилизации, о ее правителях и подданных, о войнах и завоеваниях, о городах и пригородах, о поколениях рабочих, чьим трудом и живут города.

– А еще есть трутни, – добавлял он. – Мы все хорошо знаем трутней!

– Да, – отзывалась Мэри, – мне они были знакомы.

Он уговорил ее заменить старые ульи. В середине первого сезона в одном из них завелась восковая моль, и пчелы отправились на роение.

Амос пришел на кухню и с усмешкой объявил:

– Там твои пчелы тернослив облепили.

Толку от предложенной им помощи не было никакого. Мэри оставила мальчиков следить, чтобы рой не улетел, а сама побежала в Леркенхоуп за викарием. Бенджамин навсегда запомнил это зрелище: старик спускается с лестницы, а руки, грудь и шея у него сплошь окутаны жужжащей коричневой массой пчел.

– Неужели вы их не боитесь? – спросил он, когда викарий принялся горстями засовывать их в мешок.

– Конечно нет! Пчелы жалят только трусов!

В другом углу своего сада викарий устроил альпийскую горку для луковичных растений, привезенных из Греции. В марте на горке зацветали крокусы и пролески, в апреле – цикламены, тюльпаны и кандык «собачий зуб», а еще там рос здоровенный темно-фиолетовый аронник, вонявший тухлым мясом.

Мэри нравилось представлять, что эти цветы растут в своей естественной среде, образуя в горах широкие цветные полосы, и жалела их, живущих в изгнании на альпийской горке.

Однажды в ветреный день, когда мальчишки пинали мяч по лужайке, викарий предложил Мэри взглянуть на рябчик, привезенный со склона горы Иды на Крите.

– Очень редко культивируется, – пояснил он. – Половину луковиц пришлось отослать в Кью![19]

Внезапно Льюис подбросил мяч высоко в воздух, сильный порыв ветра отнес его в сторону и опустил прямо на альпийскую горку, на хрупкий колокольчик.

Мэри опустилась на колени и попыталась выпрямить стебель, чуть не плача: не из-за погубленного цветка, а из-за тревоги за будущее сыновей.

– Мужланы неотесанные, – сказала она с горечью, – кем только они вырастут, если отец настоит на своем…

– Если вмешаюсь я, то все будет иначе, – сказал викарий и помог Мэри подняться.

После заутрени в следующее воскресенье он стоял у южного крыльца и на прощанье жал прихожанам руки. Когда подошел черед Амоса, священник сказал:

– Подождите минутку, Джонс, хорошо? Мне нужно сказать вам пару слов.

– Да, сэр, – отозвался Амос и принялся ходить вокруг купели, нервно поглядывая на колокольные веревки.

Наконец викарий поманил его в ризницу.

– Я хотел потолковать с вами о мальчиках, – сказал он, снимая стихарь через голову. – Они оба такие умницы! Им уже пора в школу.

– Да, сэр, – запнувшись, пробормотал Амос. Он вовсе не собирался говорить ни «да», ни «сэр», однако тон викария застиг его врасплох.

– Вот и отлично! Значит, договорились. Учеба начинается в понедельник.

– Да, сэр, – повторил Амос, на сей раз уже насмешливо, отчасти выплескивая в эти слова свою ярость. Он нахлобучил на голову шляпу и зашагал прочь мимо омытых солнечным светом надгробий.

Над колокольней кружились галки; качаясь на ветру, поскрипывали вязы. Мэри с детьми уже забрались в двуколку. Амос щелкнул кнутом над спиной пони, и они, спотыкаясь и виляя, покатили по улице так, что группка баптистов даже бросилась врассыпную.

Маленькая Ребекка завопила от страха.

– Что ты как гонишь? – Мэри дернула мужа за рукав.

– Потому что ты меня бесишь!

За обедом он молчал, а потом вышел пройтись по горе. Ему хотелось работать, но был священный день отдыха. Поэтому он расхаживал по Черной горе то туда, то сюда. Когда он вернулся, мысленно проклиная Мэри и викария, уже стемнело.